Annotation

Такой книги еще не было! Самый неожиданный поворот вечного сюжета о «попаданце». После смерти в нашей реальности И. В. Сталин возрождается в параллельном мире Меча и Магии. Общенародная Держава против аристократической Империи! Красная Армия против боевых драконов-людоедов! Сможет ли Красный властелин в белом кителе с одинокой Золотой Звездой превратить магическую войну в Отечественную и вновь привести народ к Великой Победе?

- Сергей Шкенёв

- ПРОЛОГ

- ГЛАВА 1

- ГЛАВА 2

- ГЛАВА 3

- ГЛАВА 4

- ГЛАВА 5

- ГЛАВА 6

- ГЛАВА 7

- ГЛАВА 8

- ГЛАВА 9

- ГЛАВА 10

- ГЛАВА 11

- ГЛАВА 12

- ГЛАВА 13

- ГЛАВА 14

- ГЛАВА 15

- ГЛАВА 16

- ГЛАВА 17

- ГЛАВА 18

- ГЛАВА 19

- ГЛАВА 20

- ГЛАВА 21

- ГЛАВА 22

- ГЛАВА 23

- notes

- 1

- 2

- 3

- 4

- 5

Сергей Шкенёв

КРАСНЫЙ ВЛАСТЕЛИН

ПРОЛОГ

Старый человек сидел у камина. Его лицо укрыто капюшоном, и только отблески живого огня пляшут в прячущихся в густой тени жёлтых глазах. Когда-то жёлтых глазах. Какие они теперь? Да кто же знает… наверное, такие и остались, если не выцвели от времени.

А зеркала он не любил. Давно не любил. С тех самых пор, как в полированной бронзе отразилось незнакомое лицо. Или недавно… что значат несколько сотен лет для бессмертного владыки? Нет, Владыки! Именно так, с большой буквы. Имени больше нет, есть это звание. Или должность? Всё равно…

Рука сама тянется за трубкой. Старые привычки берут своё, сообщая об окончании отпущенного природой срока. И лицо, скорее всего, становится похожим на того, которым был когда-то. Кем запомнили. Вот и приходится прятаться под капюшоном, и в первую очередь от себя.

Да, от себя, от кого же ещё. У проверенных товарищей из Совета вопросов не возникнет — они привыкли к мысли, что однажды Владыка изменится. Неизвестно только, при их жизни это произойдёт или нет. Но произойдёт обязательно.

— А ведь здесь люди тебя не боятся, да? — человек привык разговаривать сам с собой и не ждал ответов. — Кто-то любит, кто-то уважает, но не боятся. Да, этого нет. Если только пиктийцы?

Пиктия. Извечный соперник и откровенный враг. Светлая Империя, построенная на магии, дарованной их чёртовым Благим Вестником, чтоб он молитвой подавился, дада шени… Подчинённая единственной цели — править миром. Вот так скромненько и со вкусом. С привкусом крови на разбитых в непрекращающейся войне губах И эта война закончится только тогда, когда кто-то из двух её участников будет уничтожен. Иного не дано.

Пока общий счёт в пользу Родении, но успех предыдущего Владыки так и не удалось повторить — тогда войска почти подошли к вражеской столице. Увы, но «почти» не считается… именно тогда и произошло событие, о котором человек у камина предпочёл бы никогда не вспоминать.

Но и забыть нельзя. Проклятая память. Абсолютная память человека, живущего вечно. Человека ли?

ИЗ ЗАПИСЕЙ ЭРЛИХА РОДЕНИЙСКОГО.

Совершенно секретно. Хранить вечно.

Первый день Великого Замещения.

«Нужный человек найден. Я не верю в бога, но он видит, сколько сил отнимают эти поиски. Сколько было отсеяно? Пять тысяч, шесть, восемь? Выбирать пришлось единственного. Ошибка равна смерти. Моей смерти и государства, мной созданного. Какое нынче по счёту замещение? Тринадцатое. Был бы суеверным, заплевал бы всё вокруг. Смеюсь. Это нервное.

И начнётся новый круг длиной в девяносто лет. Больше нельзя — опыты на пленных пиктийцах показали, что на девяносто первом году происходит резкое изменение структуры мозга с перерождением его в неизвестную субстанцию. Разумную соплю, способную существовать независимо от тела. Вот уж чем не хочу стать, так это соплёй.

Доставлены Камни. Судьба пиктов, задействованных в операции, пусть решается адептами Триады. Кстати, в кого они такие кровожадные? Фанатики — даже от собственных имён отказались, назвавшись Умом, Честью и Совестью. Каждому по прозвищу. Смешно».

Второй день Великого Замещения.

«Кандидат жив и здоров, хотя печать смерти отчётливо видна. Будет убит приближёнными? Достойная гибель — редко кому из великих удаётся умереть от старости. В его мире странные и смешные названия. Разве может резиденция правителя называться „дача в Кунцево“? Впрочем, в иных мирах и не такое встречается, этот не из худших. Кое в чём и лучший, если признаться честно.

Сегодня подходил к зеркалу. Страшно. Не удивлюсь, если скоро начнут пугать детей моим именем. Именем Эрлиха Белоглазого. Так всегда перед Замещением, ведь глаза — это зеркало души, и старая потихоньку уходит в ничто, освобождая место новой.

Камни силы начали светиться. Хороший знак. Становлюсь суеверным? Они каждый раз так светятся.

Узнал о казни пленных. Шесть тысяч человек одновременно. Нет, определённо власть портит людей. И меня тоже.

Вечером по времени своего мира кандидат ужинал с приближёнными. Микоян и Каганович, несмотря на смешные имена, похожи на пелейцев. Остальных не отличить от роденийцев. Неужели наши миры настолько тесно связаны?»

Третий день Великого Замещения.

«Вчера решил последовать примеру кандидата и пригласил на трапезу адептов. Сегодня об этом жалею — болван, называющий себя Светочем Ума, опрокинул бутылку ракии и забрызгал Зеркало Времён. Убью скотину. Как-нибудь потом убью.

Пропустил момент, когда моего кандидата отравили. И как только успели? Лежит без сознания. Лекари разводят руками, пытаются хоть что-то сделать, но боятся сказать про яд. Это судьба.

Ещё несколько дней, и его душа уйдёт в круговорот времён, чтобы появиться здесь. Всё готово к Замещению, дело за малым. Энергия смерти такого человека даст мне следующие девяносто лет.

Свет от камней виден уже и днём».

Четвёртый день Великого Замещения.

«Небольшие неприятности — пиктийский император Альбин ввёл войска в Глорхию. Немытых кочевников не жалко, но такое усиление противника не ко времени. Ответные меры решено принимать после завершения обряда.

Кандидат не приходит в сознание. Началось разрушение печени и судороги. Неужели Зеркало Времён ошиблось и смерть наступит раньше указанного печатью срока? Приближённые правителя лишь мешают лекарям. И кто-то из них делает это сознательно.

К сожалению, от меня ничего не зависит. На всякий случай попробую вывести Камни на полную мощность чуть пораньше».

Пятый день Великого Замещения.

«Нагнал на себя страху. Это нервное. Напрасно беспокоился — Зеркало не может ошибаться, и есть три дня в запасе. Теперь думаю, как удержать силу Камней. Торопливость и мнительность до добра не доведут.

На всякий случай приказал привести в боевую готовность пограничную стражу. Не хотелось бы, чтобы получилось как у моего кандидата.

Адепты волнуются. Не беспокоятся, а именно волнуются за себя. И немного боятся. Неужели пронюхали про судьбу прошлого Совета, отправленного на каменоломни восемьдесят девять лет назад? Это вряд ли, но всё равно их мрачные рожи мешают спокойно работать».

Шестой день Великого Замещения.

«Впереди двое суток по времени того мира. Успеваю. Беспокоит непонятное мерцание Камня на северном луче знака Замещения, или такое бывало и раньше? Не помню. Абсолютная память бессмертного человека, и всё равно не помню. Глупая привычка уничтожать записи предыдущих обрядов. Эти постараюсь сохранить. А сопли, получившиеся из пиктийских мозгов в результате опытов, нужно отправить обратно в Пиктию. Прямо сейчас и распоряжусь. Шучу. Хотя… почему бы и нет?

Зеркало Времён покрылось паутинкой мельчайших трещин. Проклятье… ещё ни одно не выдерживало больше двух обрядов. Ладно, сделаю новое. Потом, когда появятся свободные пять лет на его изготовление».

Седьмой день Великого Замещения.

«Они его убили. Им наплевать на предсказание печати смерти! Ублюдки… один укол, и всё!

У меня всего час в запасе. И беспокоит северный Камень. Но я успею. Я буду жить! Жить вечно!

А того человека всё же жалко. Усталого человека с одинокой золотой звездой на левой стороне белого мундира.

Прощай, человек. И здравствуй!»

Опять блеснули огоньки в тени надвинутого на лицо капюшона. Человек молча смотрел на пляшущее в камине пламя. Как всегда в этот день. В покинутом много веков назад мире сегодня пятое марта всё того же тысяча девятьсот пятьдесят третьего года.

Рука сгребла со стола пожелтевшие листы. Они совсем ветхие и могут рассыпаться даже от неловкого движения. Пусть… пусть летят в огонь. Кому нужны записи неудавшегося Замещения?

Впрочем, неудавшегося не для всех. Правда, Эрлих Белоглазый постарался бы оспорить это утверждение, но где и в каких мирах искать его заблудившуюся душу, выбитую из тела новым жильцом? Да и кто теперь помнит прошлого Владыку? Есть только один, он же и прошлый, и настоящий, и будущий.

Великого Замещения тоже нет, но знать об этом никому не нужно. Теперь всё проще. Не лучше, но проще. И Зеркало Времён рассыпалось, а новые не хотят показывать иные миры. Эрлих Белоглазый унёс секрет изготовления. Навсегда?

Остались Камни. Проклятые Камни, сами выбирающие кандидата. Уже не для Великого Замещения, которого нет и не будет. Выбирают добровольца, готового отдать душу Родении и Владыке. Именно в таком порядке, ибо страна важнее.

И до наступления этого момента ровно четыре года. А это даже для бессмертного очень много. Почти вечность.

Тихий шёпот за дверью. Чуткий слух, от возраста не потерявший остроту, ловит разговор трёх человек. Голоса знакомы, да и других здесь быть не может. Всё те же адепты Ума, Чести и Совести — служители Триады, заменившей в Родении богов. Не их упоминал в записях Эрлих Белоглазый — от тех только прозвища и остались. Уже не прозвища, уже названия должностей.

Не хотят беспокоить задумавшегося Владыку? Что за новости принесли? Послушаем?

— Я не понимаю смысла маневров, затеянных пиктийцами, — голос сопровождается позвякиванием отнюдь не парадных доспехов. — Хаотичная переброска драконирских полков вдоль границы выглядит глупостью, товарищи, но таковой не является. Кстати, мне кто-нибудь объяснит причину остановки противодраконьих метателей?

Это Зерцало Чести — вояка без страха и упрёка, которого одинаково легко представить как за рычагами бронированного «Левиафана», так и принимающего парад на белом коне.

— С остановкой мы разбираемся и не исключаем возможность саботажа.

Адепт Совести, отвечающий за разведку, контрразведку и порядок внутри государства. Называет себя Недрёманным Оком совести. С недавних пор стал жаловаться на слабость зрения и носит на носу круглые очки в тонкой стальной оправе без дужек. Как там они называются у легойцев? Пенсне?

Ум молчит, он всегда немногословен. Изобретатель, учёный, поэт, бывший старший сотник пластунского полка, чьим именем пиктийские матери пугали своих детей. Нет, вроде тоже решил высказаться:

— А не стоит ли нам, товарищи, запустить слух о начале Великого Замещения?

— А смысл?

— Он в неофициальном перемирии, соблюдаемом на время обряда. Пикты хорошо помнят, что случается, если его нарушить.

— Что нам дадут несколько дней?

— Начнём скрытую мобилизацию.

— С каких это пор ты начал интересоваться армейскими вопросами? — ухмыльнулся вояка. — Не иначе небо упало на землю.

— Заткнись, — мягко посоветовал адепт Совести. — В этом предложении есть смысл. Кто сообщит о нём Владыке? Что, опять мне отдуваться за всех?

ГЛАВА 1

На неизвестном перекрёстке неизвестных дорог шёл бой. Один из многих боёв, полыхающих сейчас по всей линии северо-западной границы Родении. И для кого-то он стал последним.

Фух-х-х!

Очередной клубок пламени, расплескавшийся о бруствер окопа, заставил рядового Еремея Баргузина ещё сильнее вжаться в раскалённую каменистую землю. Вжаться, матерясь от ненависти и поганого чувства бессилия хоть как-то помешать происходящему. Когда над тобой, встав в атакующий круг и порой едва не задевая голову крыльями, крутятся в бешеной, смертоносной карусели не меньше трёх десятков пиктийских драконов, на язык приходят, казалось бы, прочно забытые в детстве слова. Пикирующая оскаленная морда, струя пламени или ледяное копьё… и вот уже от трёх полноценных десятков, не дошедших до передовой, а внезапно столкнувшихся с ней и насмерть вцепившихся в опушку безымянной рощи, осталось всего два бойца.

А ты лежишь и ничего не можешь сделать. Чем достать чешуйчатую тварь? Мечом или копьём? Даже не смешно.

Сюда бы пару трубок с «Громом небесным». Хотя бы одну!

Еремей пошарил в отрытой в стенке окопа нише скорее по привычке, чем надеясь на чудо. Чудеса кончились ещё вчера, когда старший десятник Матвей Барабаш каким-то образом сумел связаться со штабом манипулы и вытребовал ящик противодраконьих метателей. Тысяцкий бы и больше прислал, если бы оно было, это больше.

Но как же радуется душа при виде удачного попадания — пиктийская тварь вдруг взрывается изнутри, а с высоты на землю падают фигурки в алых мундирах. Падают, нанизываясь в полёте на обугленные сучья деревьев… немногих, оставшихся от той самой рощи. Приятно посмотреть, чума их забери! И плевать, что метатель — штука одноразовая, и после выстрела его картонной трубой даже неодоспешенного супостата не оглушить.

«Глянь-ка… так и висят, раки варёные…»

Ещё два месяца назад Еремей не замечал за собой такой кровожадности. Да и откуда она возьмётся у солидного профессора Роденийского университета, заведующего кафедрой навийской словесности и известного специалиста по древнебиармийскому шаманизму? Конечно, как и всякий уважающий себя подданный Владыки и — по совместительству — рядовой боец ополчения второй очереди, он с удовольствием проводил три месяца в году на обязательных военных сборах, тем более что штабным переводчикам не выпадало сомнительное счастье совершать недельные переходы в полной выкладке. Так, в охотку помахать мечом с вежливыми и предупредительными наставниками… Ещё нравилось сидеть тёплым летним вечером у палатки полевого клуба для рядовых и обсуждать с коллегами особенности применения боевых артефактов. Разумеется, чисто теоретически — кто же в здравом уме доверит штабным что-то серьёзнее «Безумной радуги».

И всё это рухнуло в одночасье. Университет, сборы, посиделки… Прошлое. Два месяца, кажущиеся жизнью.

— Улетели ублюдки? — голос старшего десятника еле пробивался сквозь звон в ушах. — Еремей, ты там живой?

Матвей Барабаш как раз из тех вежливых наставников. Интересно, куда подевалась вся его вежливость, когда ополченцев второй очереди в срочном порядке согнали во временные команды, раскидали по действующим полкам и бросили в мясорубку? А звания и опыта профессора, не отлынивавшего от сборов и занятий, как раз хватило на то, чтобы попасть не в обоз, а в обычную пехотную манипулу. «Примерно соответствует боевым требованиям», как сказал принимающий пополнение хмурый младший сотник в порванной в нескольких местах и тщательно собранной свежими — ещё блестящими — кольцами кольчуге.

Вот, правда, десятник так и остался десятником, неожиданно превратившись в лютого зверя. Не потому ли они до сих пор живы?

— Да куда я денусь? — Еремей растёр по лицу перемешанный с грязью пот. — Попить бы.

— Лови! — кожаная четвертьведёрная фляга упала перед профессором. — Хлебни напоследок.

— Думаешь, здесь и останемся?

Они перешли на «ты» после первого же боя, что, впрочем, не избавляло рядового Баргузина от постоянных придирок старшего десятника.

— Считаешь иначе? — Барабаш захрустел сухарём. — После драконьего налёта завсегда головожопых выпускают. Потому как сами пиктийцы об нас мараться брезгуют. Блаародныя!

Обычная тактика Империи — гнать на прорыв «драконьи консервы», набранные в колониях и зависимых территориях. Чего жалеть этих полудобровольцев-полунаёмников, получивших не самые благозвучные прозвища по обе стороны фронта? Неужели потомственные маги должны сходиться в рукопашной с мужиками — быдлом и хамами?

Легки на помине, чума их забери! Глорхийцы — как на парад шагают, будто не они вчера прорывали линию обороны шестнадцатого полка, оставив на ядовитом перекати-поле заграждения половину атакующей волны. Три десятка Матвея Барабаша как раз были посланы в подмогу соратникам — командование пыталось хоть чем-нибудь заткнуть брешь, собирая бойцов где только возможно. Посланы, но не дошли…

— Профессор, ты женат? — неожиданно поинтересовался старший десятник.

— Нет, а что? — вскинулся Баргузин.

— Хорошо это, — Матвей задумчиво кивнул.

— Почему? — что, кроме удивления, может вызвать такое умозаключение у обычного человека? Вот и у профессора вызвало.

— Не люблю, когда на могилах кто-то плачет, — ответил десятник и отвернулся.

Еремей пожал плечами и тихонько, чтобы не услышал командир, хмыкнул. Мёртвому разве не всё равно? Тем более могил, надо полагать, у них и не будет — пиктийцы славятся экономностью, мясо для варров нынче дорого, а своих «консервов» у аристократов вечно не хватает.

Кажется, Матвей подумал о том же самом, потому что спросил:

— Кстати, а почему в Империи драконов варрами называют?

— Не всех, только гэльскую породу… — Баргузин приготовился было дать привычный развёрнутый ответ, но осёкся и оборвал фразу.

— А-а-а, — протянул старший десятник и щелчком вставил в огнеплюйку свежий кристалл. — Я-то думал…

Рядовой вздохнул и отвернулся — говорить об особенностях пиктийского языка лучше в более спокойных местах.

— Из штаба есть что, командир?

— Тебе какое дело? — неожиданно рявкнул Барабаш. И тут же добавил спокойным тоном: — Заряды хоть остались?

— Два полных и ещё треть в одном.

— Береги.

И здесь Матвей прав — пока кристаллы в огнеплюйках полностью не разрядились, они живы. Против драконов штука бесполезная по причине полной нечувствительности тварей к этой разновидности огня, а вот латной пехоте мало не покажется. Лишь бы не увлечься и палить одиночными.

Пших-х-х… раскалённый шарик вылетел откуда-то слева. Что, там ещё кто-то живой остался?

— Прекратить! — заорал старший десятник, приподнимаясь на локте. — Подпускаем на тридцать шагов!

Он что, сдурел? Даже на оборудованных и подготовленных к обороне позициях, когда наступающий противник натыкается на перекати-поле и взрывающиеся под ногами горшки гремучего студня, даже тогда стреляют на пределе, на пятидесяти шагах. Иначе сомнут прежде, чем головожопые обратят внимание на потери.

Но с командиром не поспоришь, и невидимый стрелок слева затих. Вместо него откликнулись справа:

— Чего глотку дерёшь, Матвей?

— Выберемся — на кухне сгною! — пообещал не узнанному по голосу бойцу старший десятник и улыбнулся. — А ты бы хотел сейчас в наряд, Еремей?

Баргузин много куда хотел. И много чего. Например, в данный момент он отдал бы десять минут жизни из пятнадцати оставшихся за полный подсумок с заряженными кристаллами. И за два полка «Левиафанов» за спиной. И ещё кое за что…

— Да иди ты в задницу! — больше всего в последние дни Еремей хотел произнести именно эти слова.

— Чего? — на лице десятника расцвело такое недоумение, как если бы он вдруг увидал бунт овощного гарнира против острого мяса по-рокски.

— Чего слышал. Придурок дубиноголовый! — бывший профессор скорчил командиру обидную гримасу и со странным спокойствием прижался щекой к деревянному прикладу огнеплюйки. Вот теперь можно спокойно умирать. Через пятнадцать долгих минут. Через семьдесят зарядов.

Не хочется. Но нужно. А кому ещё, если не ему?

Краешком сознания уловил голос в голове. Даже слабую тень голоса. Шёпот.

«Ты живой? Но как?»

«Ты кто?»

«Почему ты живой?»

Всё началось двумя месяцами ранее, в городе, куда никто из жителей Родении не хотел бы попасть живым. Да и мёртвым тоже.

Солнце столь редкий гость в вечном тумане, укрывающем столицу Пиктийской империи, что чудом пробившийся в высокое окно замка лучик казался чужеродным явлением. Или шпионом? Но только вот чьим? Нет, бред… последний из владеющих солнечной магией адептов уничтожен более трехсот лет назад, чему эрл Эрдалер, в ту пору всего лишь капрал Второго Гэльского полка огнемётной поддержки, был свидетелем.

Сразу же заныла раненная в той войне нога — подожженный кривыми зеркалами мятежников в небе над Тиураной боевой дракон упал в расположении войск противника, и, пока не подоспела помощь, солнцепоклонники смогли изрядно потрепать прижатый к синим скалам экипаж. Выжил только Эрдалер… Проклятые скалы! Кто же знал, что возле них не срабатывают эвакуационные порталы?

— Вы не слушаете меня, эрл? — громкий голос казался бесстрастным, но искушённый слух царедворца уловил тщательно сдерживаемую ярость. — Стареете, эрл?

— Прошу простить, великодушная мониа! — лорд-протектор склонился с предписанной Благородным Уставом учтивостью. — Размышляю над последними новостями из Замка Владыки.

Императрица промолчала, только в глубине холодных серых глаз дрогнуло что-то похожее на усмешку. Эрдалер в одной фразе ухитрился совместить лесть, упомянув древний титул пиктийских императоров, показать безупречную работу своей разведки и обозначить пренебрежение дурными приметами. Последние новости? Эрл не тот человек, для которого хоть что-нибудь сможет стать последним. Кроме гнева самой Императрицы, разумеется.

— Что там случилось?

— Ничего особенного, мониа, но…

Многозначительность в интонациях и жестах, игра голоса и лёгкий наклон головы. Важное? Разве может произойти хоть что-то важное во время заключаемого при Великом Перерождении перемирия? Тем более тёмные, не слишком-то надеясь на договоры, прекращают любые действия вне своей территории и бросают все силы на глухую оборону.

— Говорите, эрл!

Тот не торопился. Набивает себе цену? Куда уж выше? Лорд-протектор корпуса Стражей Тумана и командующий войсками Империи в случае войны являлся одним из сильнейших магов эпохи Благой Вести и занимал должности, о которых иные мечтали веками. И мечты уходили вместе с жизнью, так и не дождавшись осуществления.

Да, эрл не торопился. Сколько таких торопливых очень близко познакомились с верёвкой на площади Седого Утра? Императрица лишь на первый взгляд производит впечатление хрупкой статуэтки, выточенной из прозрачного льда горных пиктийских озёр. Но у того, кого обманул первый взгляд, обычно не бывает шанса на второй.

Дрогнуло золотое легойское вино в высоком хрустальном бокале, и непрошеный солнечный луч раскололся на множество брызг, заставив недовольную властительницу поморщиться.

— Тысячи лет здравия, великодушная мониа! — долгий глоток согревает застывшие от вечного тумана внутренности.

Это тоже лесть — пиктийские императоры живут долго, но никак не тысячелетия.

— Не отвлекайтесь, эрл.

— Как прикажете, мониа, — бокал чуть слышно звякнул о крышку столика, и лорд-протектор положил руки на подлокотники кресла. — Вы позволите?

— Эрл…

Семья Эрдалеров со времён прадеда нынешней правительницы пользовалась привилегией стоять в присутствии сидящего императора, но никогда не злоупотребляла ей. Вот и сейчас эрл предпочёл испросить разрешения — древнему роду не нужно ежечасно доказывать благородство происхождения. Оно или есть, или его нет, и никакие привилегии не могут заменить… Да ничего они не могут заменить.

Замершие в благоговейном молчании придворные не заметили вставшего лорда-протектора. Мониа опустила занавес тишины? Её способности позволяют сделать это незаметно — кровь Альбина Великого, что тут скажешь…

— У тёмных большие проблемы.

— В чём они выражаются? — императрица привыкла к странной манере Эрдалера мгновенно переходить от чопорной речи к коротким рубленым фразам. — Откуда сведения?

— Первыми неладное заметили предсказатели, — начав издалека, лорд-протектор раздражённо дёрнул рукой, будто нащупывая рукоять меча. — Проекция будущего на Вечный Туман исказилась настолько, что…

— Что возможные проблемы тёмных обеспокоили даже вас, эрл? — завершивший фразу рассыпчатый смех почти заставил Эрдалера поморщиться. Но только почти.

— Меня беспокоит непредсказуемость ситуации в отсутствие Тёмного Властелина, — лорд подавил раздражение и всем своим видом выражал максимальную озабоченность. — Они объявили о начале Великого Замещения, но…

— С тёмными никогда нельзя ничего предугадать, но они связаны обычаем и традицией по рукам и ногам… — казалось, мониа задумалась на мгновение, подыскивая слова, — пожалуй, даже больше, чем мы.

— Это так, мониа. Но обычно Зеркало Тумана показывает несколько вариантов развития событий…

— Из которых обычносбывается самый невероятный, — опять перебила императрица.

— Это так, — повторил эрл. — Но вот уже три дня, как оно пусто.

— Совсем?

— Почти. Лишь обрывки видений, скорее напоминающие чей-то кошмарный сон, чем будущее.

— Шарлатаны, — бросила мониа, больше доверяющая своим силам, нежели ухищрениям бездарностей, пытающихся компенсировать слабость хитроумными изобретениями. — Что ещё?

— Известия подтверждаются сразу двумя независимыми источниками.

О том, что у лорда-протектора имеются шпионы в Замке Владыки, догадывались многие, но сам он признался в этом только сейчас. Или не признался? Старый хитрец ни за что не скажет прямо.

— Всего двумя?

Тонкая улыбка тронула губы, перечёркнутые давнишним шрамом от роденийского клинка — оружие тёмных оставляет следы, не поддающиеся искусству целителей.

— Двумя, мониа. Или тремя? Что толку в числах? Важно то, что они не знают о существовании друг друга… в этой ипостаси, по крайней мере.

«Врёт! Благой Вестник свидетель, он врёт! Впрочем, у каждого есть право на маленькую тайну…»

«То есть — у каждого лорда-протектора», — императрица осталась довольна пришедшей в голову мыслью и ободряюще улыбнулась Эрдалеру.

— Дальше.

— Замещение не произошло.

— Это нам известно.

— Да, известно, но не всё… — эрл позволил себе лёгкое несогласие. — Не было Замещения Владыки, зато было новое. И оно не менее страшное.

— Что за бред? Оно или происходит, или не происходит, — в голосе императрицы явственно прозвучало недовольство. Или непонимание? Впрочем, одно другого стоило. — Иных вариантов не бывает.

— Но так есть, великодушная мониа.

— Поясните свои слова, эрл.

Лорд-протектор бросил взгляд на придворных и вопросительно поднял бровь:

— Они…

— Не беспокойтесь, — довольная усмешка растянула тонкие губы императрицы.

Ага, всё-таки «занавес тишины». Тишины звенящей и опасной, отвечающей ударом чудовищной силы на любую попытку пробраться сквозь неё. Правда, таких попыток не случалось давным-давно.

— Омоложение Тёмного Властелина не началось. Но чьё тогда? И омоложение ли?

— Вот как?

Морщинка раздумья появилась на чистом и холодном лбу владычицы пиктийской Империи. Не рановато ли для восьмидесяти шести лет? Пусть… повелительница двенадцати морей и двух океанов может позволить себе слегка небрежный вид — в первую очередь в мире ценят силу, а не красоту с молодостью. Хотя вряд ли кто откажется от них.

Молодость… молодость невозможно сделать вечной, но один человек умеет возвращать её. Тот, чьё имя запретно в большей части населённого мира, тот, кого называют Владыкой или Тёмным Властелином. Проклятый колдун, продавший душу Эрлиху Белоглазому (да покарает их обоих Благой Вестник) за способность раз в девяносто лет обновлять тело, призывая из абсолютного ничто душу умирающего героя.

Оно так — смерть великих сама по себе является мощной энергией, а соединённая с железной волей уходящего Владыки… Девять дней — ровно девять дней. Неизвестно, кто отмерил такой срок, но его хватает… Да будут они прокляты! За время Великого Замещения тело Темного Властелина стремительно молодеет, набирается сил для новой жизни, а потом призванная душа возвращается в своё ничто, уступая место обновлённому прежнему владельцу. Странно, но с каждым разом он становится всё злее, коварнее и сильнее.

И на эти же девять дней заключается перемирие. Нарушителей нет. Почему? Древние летописи дают ответ, слишком страшный, чтобы подумать о нарушении.

— Вы уверены, эрл? — всё-таки непонимание… недовольные женщины говорят иначе.

— Да, великодушная мониа. У меня нет оснований не доверять своим людям, — «но и гордиться ими — оснований тоже нет. Предатели мерзки вне зависимости от того, на чью мельницу они дуют».

— Своим? — вставшие домиком брови на высоком лбу владычицы выразили крайнюю степень иронии, возможную в полуофициальной беседе.

— Вы правы, мониа, роденийцы не могут быть чьими-то, — ответное смирение — лучшая реакция.

— Но вы им верите? — брови вновь взлетели…

— Время от времени доверяю… и проверяю, не без того.

— Хорошо, опустим подробности работы со шпионами, эрл. Чем неприятности тёмных грозят нам?

Не такой уж странный вопрос, как может показаться, — Владыка играет столь тонкими и могущественными материями, что не только попытка вмешательства, но и простая ошибка исполнителя, а паче — глупость, грозит крахом.

«Дожили… до того, что за словом „крах“ прячется не что иное, как гибель всего известного мира…»

— Ничем, мониа, и даже более того…

«Язык дан человеку для того, чтобы скрывать свои мысли — банально, но насколько верно, Тьма меня побери!»

— И не думайте! — казалось, императрица читает мысли лорда-протектора.

— А через шесть дней? — попробовал сместить акценты Эрдалер.

— Вы искуситель, эрл. Признайтесь, ваш род не состоит в родстве с Эрлихом Белоглазым?

Лорд-протектор изобразил довольную улыбку — в устах императрицы сравнение с повелителем нижнего мира должно звучать похвалой для верноподданного.

— Мы подождём, мониа, — уместный лёгкий поклон сопровождал эти слова.

— Просто подождём? — недоуменный поворот головы императрицы скользил по самой грани монаршего неудовольствия… Впрочем:

— Зачем же так бездарно тратить время? Что-то мне подсказывает, что настала пора ежегодного большого смотра.

— Прошлый был три месяца назад, — напомнил лорд-протектор.

— Я помню, эрл. Тем лучше, воины не успели обрасти жирком. Я подготовлю Указ, — воздух под правой рукой императрицы сгустился, пошёл завитками, и из клубка плотного белого тумана выпал пергаментный свиток, подхваченный лордом-протектором на лету.

— Изволите поставить печать, Ваше Величество?

Официальный титул. Кажется, что осанка ещё больше выпрямляется, хотя прямее и некуда. Затылок, упёртый в холодную спинку трона, — опора в короткой слабости.

— Печать? — повторил эрл с настойчивостью.

«Старый дурак! Он, что, не помнит, что каждое овеществление воли Империи обходится мне в несколько мгновений неподвижности? И боль…»

С шелестом падает невидимый «занавес тишины».

— Да будет так! — изображение золотого дракона возникло на ладони императрицы и, вспыхнув огнём, легло на выбеленный пергамент. — С праздником Большого Смотра, благородные д'оры!

Гул голосов, в котором отчётливо слышались нотки с трудом сдерживаемого восторга, прокатился по дворцу. Может быть, и не по всему, но в окнах тронного зала ощутимо дрогнули стёкла, а часовые на ступенях парадной лестницы вдруг, все разом, испытали труднопреодолимое желание обернуться.

«Глупая, кстати, традиция — проводить ежевечерние приёмы сидя на троне. Но куда деваться?»

Благородные д'оры должны чувствовать сословную значимость и собственную нужность империи. Без обыденных ритуалов, таких как этот приём, в головах потомственных боевых магов рождаются странные мысли и необъяснимые желания. Нет, конечно же, никто из них не посягнёт подставить голову под корону. Самоубийцы закончились ещё при Альбине Великом, но местническую свару вполне могут устроить. Бывали, знаете ли, прецеденты, когда Пиктия вспыхивала страшным пожаром междоусобицы. Взять хотя бы войну Зелёных Долин — тогда воспользовавшийся смутой Владыка откусил от Империи вассальную Ферузу, вторгся в Легойю и подошёл к самым пиктийским границам.

Честно признаться, тогдашний император долго благодарил тёмных за нападение. Странно? Ничуть — только внешняя угроза подействовала отрезвляюще на буйные головы и остановила раскрутившийся было маховик взаимного истребления.

— Взгляните, как они радуются, великодушная мониа, — с лёгкой улыбкой заметил эрл, — будто дети на празднике Схождения Благого Вестника…

Лорд-протектор всё ещё стоял рядом с троном — высшая привилегия и высшая степень доверия. Этого не нужно держать в кресле — искусном артефакте, избирательно подавляющем агрессию. Даже, скорее всего, перенаправляющем её в нужное Империи и, что уж скрывать, повелительнице русло.

Эрдалер прав. Что для дворянина может быть радостней Большого Смотра? Разве что война. Большая война.

«Для больших мальчиков. Железные мечи и длинные… хм-м-м… а вот об этом думать сейчас — не время».

— Они дети, да. Просто неразумные дети, — рассеянная скороговорка приоткрывала завесу над мыслями императрицы.

— Зачем вам их разум, мониа? Умения убивать и способности самому оставаться в живых вполне достаточно, — понимающе улыбнулся лорд-протектор.

Впрочем, эрл лукавил — ему самому в молодости обоих умений показалось слишком мало. Но это ему. И много ли нынче таких?

— Боитесь дышащих в спину молодых волков, Эрдалер?

— Я? — короткий вопрос переполняло неподдельное изумление, переходящее в сарказм.

— Ну не я же? — отвечать вопросом на вопрос — целое искусство, и беседующие превзошли его много лет назад.

— Буду только рад, великодушная мониа, если кто-то из этих юнцов действительно окажется лучше меня, — самодовольство, сквозящее в голосе лорда, скорее напускное, нежели истинное, тоже входило в правила игры.

— В самом деле?

— Так и есть. Удалюсь в горы, в глушь… в конце концов, уеду к тётке! Стану жить отшельником… Но буду знать, что оставил дела в хороших руках.

— К тётке? Не к той ли, что моложе вас на целых сорок лет?

«Причуды родственных связей, перемежаемых адюльтерами и инцестами… прости, Всеблагой!»

Императрица кивала в такт словам лорда-протектора, хотя не верила ни одному из них. Уйдёт он, как же! Уже много веков Эрдалеры за редким исключением уходили со службы только по одной причине. Простой и уважительной причине прекращения земного существования. Кто пал на войне, кто — на дуэли, кого-то отравили или подстрелили шаровой молнией на охоте, некоторые отправились на свидание с Эрлихом Белоглазым с площади Седого Утра, но ещё никто не умирал в постели. По крайней мере, в своей… и в одиночестве. И нынешний вряд ли нарушит семейную традицию.

— И смените алый мундир на стёганый халат служителя Благого Вестника?

Эрл едва заметно поморщился — с некоторых пор он мог позволить себе кое-какие вольности. Но императрица напомнила о печальной судьбе двоюродного дяди, решившего уйти от мирской суеты в обитель, тем самым оставив в дураках не только род Эрдалеров, но и лорда-протектора лично. Сволочь, утащил с собой фамильный меч, подаренный основателю рода самим Альбином Великим. Зачем монаху меч? Впрочем, старый хрыч не прервал традицию, получив стрелу в живот при осаде монастыря. Тёмные как нельзя удачно сыграли на руку судьбе рода, а целители лишь развели руками, признаваясь в бессилии.

При мысли о целителях захотелось плеваться — за многие века эти недотёпы так и не научились лечить раны от роденийского оружия. Неудачники, только и умеющие за громадные деньги вживлять под кожу престарелым знатным потаскухам золотые нити с наведённым мороком вечной молодости. И неспособные на что-нибудь более полезное. Или способные? В самом деле, стоит попробовать разорвать замкнутый круг, когда лекарь не имеет собственных крестьян для подпитки сил, а слабому ни за что не дадут для прокорма пару-тройку деревень. Даже хутора захудалого не видать ему, как своих… короче, ни за что! Потому что не за что!

— Эрл? — голос императрицы удивительно мягок.

— Да, великодушная мониа?

«Похоже, я не на шутку увлёкся собственными мыслями. Видимо, старею…»

— Вы меня не слушаете.

— Но вы молчите, мониа, — ответил Эрдалер и занудно добавил: — Целых две с половиной минуты.

— Так ответьте на то, о чём я молчу.

Требование не застало лорда-протектора врасплох. Нет, он готовился к ответу заранее и ждал. Только вот готовиться и быть готовым — разные вещи. Застучала кровь в висках, и по спине побежал холодок… Не от страха или волнения, так организм реагировал на окутывающую эрла и императрицы «Ледяную пустоту», высшая степень которой считалась недоступной большинству живущих ныне магов.

— Я согласен, мониа.

— Филиорн! — впервые повелительница Пиктии назвала Эрдалера по имени. И вслед за словами резко встала. — Филиорн, мы объявим о помолвке на Большом Смотре!

— Конечно, дорогая.

— Филиорн! — императрица сделала шаг вперёд, положила руку на плечо лорда-протектора и спросила с несвойственной ей робостью: — Это и есть любовь?

«Нет, с-с-сандалли Вестника, это пляски биармийских шаманов! Вот дура! При чём тут любовь? Империи нужен наследник, а ты до сих пор не удосужилась…»

Эрл задавил попытку внутреннего голоса прорваться наружу. Склонил голову, прижав гладковыбритой щекой чуть дрожащие тонкие пальцы на своём плече, и вслух произнёс:

— Да, Лиза, это она.

А веселившиеся благородные д'оры не обращали внимания на вставшую между ними и троном стену. Зачем? У императрицы и Эрдалера наверняка есть важные государственные дела, но великодушная мониа не желает омрачать праздник верных воинов заботами и тревогами. Так было всегда, и так случилось сегодня. Что в том удивительного?

— Вина! — громко потребовал седой полковник-драконид в зелёном мундире, украшенном алой орденской лентой.

— Вина! — поддержали старого воздушного бойца его молодые товарищи. Впрочем, во дворце пиктийских императоров стирается разница в возрасте и званиях — все равны перед милостивым взором Её Величества. — Легойского!

Драконид презрительно сплюнул в кадку с причудливой пальмой и коротко бросил ближайшему любителю золотых вин:

— Сосунки!

Отвернувшись от кадки, полковник не заметил, как потемнела почва под его плевком, а с верхушки ни в чём не виноватого ствола через некоторое время опали три пожухших листа.

— Да, сосунки!

Молоденький корнет залился краской то ли гнева, то ли стыда, но, вопреки ожиданиям, лишь вежливо поклонился.

— Рекомендуете что-то другое, конт Брависсий?

Ветеран довольно погладил серебрящиеся сединой усы. Нет, что бы там ни ворчали старые пердуны, а молодёжь нынче хорошая. Славная смена растёт — уважительная и внимательная, прислушивающаяся к мнению старшего поколения. Конечно, попадаются и паршивые овцы, портящие всё стадо, но вот конкретно этот корнет не из них. Тем более что он приходится конту внучатым племянником.

— Эдди, я же просил называть меня попросту…

— Да, дядя Фергюс, извини…

— Ничего, мальчик мой, — конт Брависсий похлопал родственника по плечу. — Когда-нибудь и ты узнаешь, что для настоящего воина лучшим из вин является то, что взято на меч.

— А-а-а…

— Я имею в виду трофейное! Мы будем пить роденийскую ракию!

Корнет вздрогнул, живо представив воздействие на организм этого жидкого огня, известное ему лишь по рассказам несчастных, что пали жертвой коварного продукта тёмного варварства. Роденийцы называют её крепким вином и делают из ржаного зерна, смешанного с соком алых слив. Как это им удаётся, не знает никто, но вот получившийся результат внушает почтение, в большинстве случаев переходящее в уважительное опасение. Страшная штука… Впрочем, для драконидов, половину жизни болтающихся между небом и землёй на чешуйчатой спине могучего варра, самое то.

Вот только насчёт трофеев дядя Фергюс загнул. Изрядно загнул, между прочим. Ладно, у старого воина могут быть свои слабости, в том числе и привычка выдавать желаемое за действительное. А так… ограбленные обозы лернейских купцов, курсирующие между государствами, несмотря на все войны, вряд ли можно считать трофеями.

— Вздрогнем, Эдди! — конт Брависсий взял с подноса неслышно появившегося лакея гранёный по обычаю темных кубок без ножки. — Ну? Не трусь, корнет!

Юноша осторожно коснулся пальцами холодного стекла. Странно, внутри огонь, а обжигает стужей не хуже боевого заклинания «Зимнего льда».

— Огурчик не забудь, — напомнил Брависсий.

Ужас! И как можно есть недозрелые плоды ядовитой лианы? Или при засолке яд нейтрализуется?

— Твоё здоровье, дядя Фергюс!

— Здоровье великодушной императрицы Элизии! — поправил старый драконир, с довольной улыбкой наблюдая, как юный родственник опрокидывает в себя роденийскую отраву. Может быть, когда-нибудь и самому попробовать?

— Ах-х-х… — внучатый племянник хватал воздух широко раскрытым ртом. — Х-х-х…

— Огурчик?

— Мать… мать… мать… храни её Благой Вестник! — Эдди наконец-то справился с собой и посмотрел на старшего родственника разгоревшимися глазами. — Спасибо, дядя Фергюс!

— За что?

— Теперь я знаю — смерть в бою — это не самое худшее, что может случиться с человеком.

Интересное замечание. Не по этой ли причине один роденийский воин стоит трёх пиктийских, а тёмную манипулу получается одолеть только полком, вшестеро превосходящим её по численности? Надо будет обязательно поднять вопрос на Большом Смотре. Чем не шутит Эрлих Белоглазый?

ГЛАВА 2

Серая пыль, вечная спутница роденийских дорог и их же проклятие, скрипела на зубах и оставляла во рту солёный привкус. Или не оставляла? — соль чувствовалась постоянно, а происхождение её оставалось неясным. То ли это кровь из распухшего и изрезанного об обломки зубов языка, то ли начинает проявляться тихое помешательство. Интересно, покойники сходят с ума?

Еремей Баргузин перестал считать себя живым месяц назад, когда принял бой на перекрёстке дорог у безымянной рощицы. Двое их осталось, из всего отряда, остальные так и легли в землю без похорон и отпевания. Они теперь не живут, так можно ли самому быть живым?

— Шевели мослами, Ерёма! — старший десятник Барабаш оглянулся на еле переставляющего ноги товарища и неожиданно усмехнулся. — И это, Еремей… рожу попроще сделай.

— Что? — бывший профессор среагировал не сразу, оторвавшись от невесёлых мыслей.

— Да ничего, просто у тебя профессорство прямо на лице написано. Не может такого быть у нормального глорхийца.

— А сам? — Баргузин на ходу поправил ненавистный трофейный шлем, постоянно норовивший съехать на нос.

— А я не совсем нормальный, — усмехнулся Матвей и хлопнул ладонью по нагруднику доспеха.

Доспех тот он лично снял с командира вражеского разъезда, позавчера «удачно» заночевавшего у небольшого костерка. На кольчуге до сих пор заметны пятна крови, облетающие сейчас пересохшими мелкими чешуйками. Но где её отмыть в степных предгорьях? Вода здесь вообще величайшая ценность, за которую могут незатейливо убить. Или затейливо — тут уж по обстоятельствам. Собственно, так и произошло — глорхийцы расположились на ночёвку около единственного на два дня пути колодца. Три человека — «а люди ли они?» — умерли во сне, в счастливом неведении, а вот четвёртый и пятый немного задержались на белом свете. Совсем чуть-чуть задержались — старшему десятнику не понадобилось много времени на допрос. Кстати, он же и заставил Еремея перевести то, что осталось от пленных, в окончательно неживое состояние.

Дело, конечно, важное и нужное, но до этого ни разу не приходилось вот так… Из огнеплюйки проще. Проще, да… только последний кристалл разрядился к Эрлиху Белоглазому ещё две недели назад, а новых не предвидится. Если только повезёт. Повезёт?

— Ты чего бубнишь, профессор?

Еремей вздрогнул от неожиданности. Он что, разговаривал вслух?

— Огнеплюйки, говорю.

— Будут! — уверенно заявил Барабаш.

— Откуда?

Матвей обеспокоенно оглядел единственного оставшегося в живых подчинённого:

— Ты ничего не помнишь?

— Что я должен помнить?

— Однако, — старший десятник, не далее как час назад втолковывавший Еремею боевую задачу, удивлённо покачал головой.

Впрочем, и у самого память работает избирательно, милосердно затирая целые куски. Особенно про попадавшиеся по пути деревеньки, где пиктийские боевые маги восполняли запасы энергии. Если закалённый разум старого вояки отказывался воспринимать увиденное, то что говорить о практически мирном человеке, ещё недавно протиравшем мантию в университете?

— Будут тебе огнеплюйки.

— Откуда? — повторил вопрос Баргузин.

Барабаш посмотрел на зависшее в зените солнце, вздохнул и указал Еремею на чахлые заросли каких-то колючих кустов в четверти версты от дороги. Привал?

Да, привал. Почти голые ветки со свернувшимися от зноя листьями всё равно создавали маломальскую тень, и казалось, будто бы жара отступает и можно хоть чуть-чуть перевести дыхание.

— Хреново, Ерёма?

Вместо ответа бывший профессор попытался залихватски сплюнуть, показывая, как настоящий роденийский солдат относится к трудностям похода, — «или бегства?» — но в пересохшем рту не нашлось слюны.

— Терпимо, Матвей.

— Ага, — оживился старший десятник и достал из-за голенища сапога сложенную карту. — Вот смотри.

Грязный палец с обкусанным ногтем ткнулся куда-то в переплетение замысловатых линий и непонятных значков.

— Видишь?

— Вижу, — согласился Еремей. — А что тут?

— Соляная шахта.

— И что?

— А то самое! — ноготь сдвинулся выше и левее. — А вот здесь наши «добрые друзья» устроили склад трофеев.

— Зачем? — недоумение Баргузина звучало искренне.

— Как это — зачем? Без трофеев войны не бывает, — Матвей для вящей назидательности даже поднял вверх указательный палец.

— Так пиктийцы нашим оружием пользоваться не могут, — обоснованно возразил Еремей.

— Хм… — Барабаш снял шлем и почесал затылок. — А вдруг головожопых захотят вооружить?

Сказал, и сам не поверил в собственные слова. Скорее небо упадёт на землю, чем надменные пиктийские аристократы доверят дикарям хоть что-то магическое. Магия — удел избранных. И негоже всяким там вонючим и кривоногим сынам степей лапать грязными руками чистое и светлое… Недостойны, короче! Ведь никому же не придёт в голову дать огнеплюйку волосатому зверю аблизьяну с Эриванских островов? Нет, не придёт, ибо неофициальным девизом Империи с давних времён стало высказывание одного из их правителей: «За хребтом людей нет!»

Надо заметить, что Пиктия всегда существовала наособицу. Отделённая от остального мира Калейским хребтом и омываемая холодными водами Хмурого моря, она чувствовала себя в полной безопасности. А что — немногочисленные перевалы намертво перекрыты сторожевыми крепостями с сильными гарнизонами, флот охраняет побережье, а дракониры внимательно следят за небом. Чем не жизнь? Тем более что у главного соперника и вечного противника, Родении, драконы как-то не прижились. Сколько ни старались их укоренить соратники Владыки — всё впустую! От одного вида роденийского правителя несчастные рептилоиды начинали чахнуть, пухнуть… и дохнуть — в итоге.

— Ерёма, ты меня слушаешь?

— Так ты же молчишь, — удивился Еремей.

— Да? — несколько смущённо произнёс старший десятник и вернулся к карте. — Вот, значится… Заночуем в шахте.

— А утром на разведку?

— Зачем утром? Ночью и пойдём.

— Но…

— Солдат ночует тогда, когда позволяет обстановка, и это не зависит от времени суток! — Барабаш ободряюще хлопнул подчинённого по плечу. — Не боись, Ерёма, сделаю из тебя справного воина. Хочешь в пластуны?

В пластуны Баргузин не хотел. Те ребята, конечно, все как один личности легендарные, но он-то мирный человек и всю жизнь служить не собирается. Да и кончилась та жизнь. Совсем кончилась. Хорошо бы после войны вернуться в родной университет: к бестолковым студентам, к сволочному ректору, к пыльным свиткам биармийских рукописей… Но невысказанное желание проходило по разряду сказок, где-то между говорящими рыбами и кашей из топора.

Матвею, кажется, тоже безразлично, останется он в живых или нет. Может, и не кажется, может, оно так и есть на самом деле.

— Не хочешь, значит, — старший десятник правильно понял молчание Еремея. — Ну что, дальше топаем?

Вечер принёс новые знания и новые ощущения — Еремей первый раз в жизни оказался в шахте. В настоящей шахте, на многие вёрсты уходящей глубоко в землю. В камень, если точнее сказать. Будучи человеком сугубо городским, бывший профессор предпочитал чувствовать под ногами мощённые булыжником улицы, или доски тротуаров… или паркет университетских кабинетов, а под седалищем — мягкое кресло вместо трухлявого, выпавшего из крепи бруса. Вот не нравилась ему дикая природа, пусть и несущая на себе следы трудовой деятельности многих поколений. Даже дружеские выезды за пределы столичных стен, когда на вертеле над углями румянится хрустящей корочкой молочный поросёнок, а в ледяной воде ближайшего ручья остужаются бутыли ракии, и те не любил. Скорее — терпел, да… Но всегда считал бездарной тратой времени и с огромным облегчением возвращался домой, к рукописям — ставшим родными и близкими. И заменившим родных и близких, что уж скрывать-то.

А вот в последние месяцы концентрация трогательного единения с природой, вплоть до спешного насильственного слияния — сугубо в целях выживания, стала настолько велика, что ну её к Белоглазому! Даже облегчиться по-людски нельзя — всё смотришь, как бы змея за самое дорогое не укусила. Суета срамная, в общем, а не отправление естественных надобностей.

— Соль? — Баргузин дотронулся до низкого свода рукотворной пещеры, поблёскивающего в слабом свете спрятанного под стеклянным колпаком сгустка огня, и лизнул палец. — Точно соль.

— Ты марципанов ждал? — ирония десятника опасно приблизилась к отметке «сарказм», но бывший профессор на удивление спокойно отреагировал на новую подначку.

— Я же не видел, как её добывают.

— Ага, прямо в мешках в земле родится, — но и этот «укол» Матвея не достиг цели.

Насмешки старшего десятника стали привычным ритуалом и больше не вызывали обид или раздражения. Такой уж он уродился, ничего не поделаешь.

— Много её.

— И это хорошо, — Барабаш заворочался, устраиваясь удобнее на расстеленном трофейном плаще. — Ни одна благородная сволочь нас не учует.

— Почему?

— Так соль же, — Матвей замолчал, полагая, будто единственного слова достаточно для объяснения.

— И чего? — повторил вопрос Еремей, у которого природная любознательность учёного пересиливала чувства усталости, голода и жажды. — Они же не кровососы?

— Есть какая-то разница? — пожал плечами старший десятник. — На ихнюю магию соль, чеснок и осина действуют точь-в-точь как на упырей.

— Э-э-э…

— Правду тебе говорю. Серебро, конечно, их не убивает, а в остальном очень похоже.

— Этого не может быть! — Еремей, никогда раньше не интересовавшийся особенностями пиктийского колдовства, сейчас пребывал в некоторой растерянности. — Они же тёмными нас называют, а не себя.

— Ну и что? — ухмыльнулся во весь щербатый рот старший десятник. — Меня вот бабы как только не называли… и знаешь, до сих пор ни лаять не начал, ни хвост не вырос, ни… хм-м… остальное. Разве дело в названиях?

— В чём же?

— Ну как тебе объяснить? Ты, Ерёма, маг?

— Нет.

— Вот видишь! А вовсю пользуешься магическими артефактами, огнеплюйками в том числе. Или взять вот эту лампу…

— В огнеплюйках энергия Владыки!

— А я про что толкую? Сами ничего не умеем, а магию успешно применяем. А ведь мы с тобой, по мнению пиктийцев, и есть тёмные людишки. Тундра неогороженная, так сказать.

Если у бывшего профессора и было иное мнение, то вслух оно не прозвучало. А старший десятник привстал, прислонился спиной к белесой от выступившей соли стене и продолжил крайне познавательную лекцию:

— Да, Ерёма, в Родении любой житель может купить в ближайшей лавке магическую хреновину и пользоваться в собственное удовольствие. У тебя дома кухарка была?

— Я в трактире столовался, — признался Баргузин. — Но какое отношение имеет кухарка к магии?

— Самое обыкновенное. Все эти подогревающие шкафы, самокрутные мясорубки и прочее… даже хлебопечки, в конце-то концов.

— Уж не хочешь ли ты сказать, будто Владыка самолично занимается подобными мелочами? — с оскорблённым видом заметил Еремей.

— Зачем самолично? — Матвей уже не удивлялся дремучей невежественности профессора в любых вопросах, кроме древнего шаманизма северных народов. — На заводах всё делают.

— Без магии?

— Ну! Потом только кристаллы вставляй, и оно работает.

— Как?

— На энергии, дурень!

То, что всё работает на энергии, Еремей знал и раньше. Но кто же её засовывает в магические кристаллы?

— Слушай, а у пиктийцев разве всё иначе?

Старший десятник нахмурился и произнёс застывшим, «мёрзлым» голосом:

— Деревни, через которые мы проходили, помнишь?

Баргузин вздрогнул и что есть силы зажмурился. Бесполезно — перед глазами всё равно вставали образы и воспоминания. Высушенные до состояния мумий тела на улицах… приколоченные подковными гвоздями к стенам собственных домов женщины, из ран которых не текла кровь… обугленные столбы, на которых в переплетении цепей едва угадывалось то, что ещё недавно было человеком… Нет, лучше бы это забыть. Но получится ли?

— Магия?

— Она самая. Видишь ли, в чём дело, — Матвей задумался, подбирая правильные слова. — Пиктийцы работают с энергией напрямую, собирая её внутри и пропуская через себя. Пропускают они, суки… И могут забирать из живого человека. Пока ещё живого человека… твари…

— Но как…

— Каком кверху! — неожиданно разозлился Барабаш. — Мы с тобой для них всего лишь жратва.

Еремей прикусил губу. Биармийские шаманы в незапамятные времена использовали жертвоприношения для увеличения силы, но то были овцы, козы, олени. Корову — редкую в тех краях — в сложных случаях могли пожертвовать. Но не людей же? Хотя если посмотреть с другой стороны…

— К Белоглазому такую сторону! — прозвучало вслух.

— Что?

— Так, задумался, — пояснил Баргузин. — А пытки, значит, для более полного выхода энергии?

— Аристократы Империи славятся бережливостью, — кивнул старший десятник и предложил: — Давай спать, Ерёма, а то скоро выходить.

Еремей долго ворочался, прислушиваясь к мерному сопению безмятежно спящего командира, но так и не смог заснуть сам. Да ещё камни под расстеленным плащом впивались в бока даже сквозь кольчугу, а в голове всё звучал недавний разговор. Наконец не выдержал, встал и побрёл к выходу, благо спускаться на большую глубину давеча не решились. Боясь заблудиться.

— Ты куда? — окрик Барабаша застал Баргузина на половине пути.

— Да я тут…

— Приспичило? Не переживай, Ерёма, перед боем у многих такое, только никто не сознаётся.

— Перед боем? Ты же говорил, что в разведку пойдём.

— Одно другому не мешает, — старший десятник тоже поднялся на ноги и с хрустом потянулся. — Была бы задница, а уж приключения на неё найдутся сами собой.

— Пожрать бы чего, — Еремей вспомнил об остатках приличного воспитания и поправился: — Поесть, в смысле…

— Обойдёмся, — Матвей туго затянул пояс и поправил ножны с мечом. — Готов?

Конечно, готов. Нищему собраться — только подпоясаться. Тем более вещей за время странствий по вражеским тылам накопилось немного. Тут не то что лишнее, даже нужное тяжело таскать. За исключением оружия: колющего, рубящего, режущего и дробящего наблюдалось в явном избытке.

— И чтобы муха не смогла незаметно пролететь! — внушительный кулак Пашу Мозгол-нойона, вкусно пахнущий чуть пригоревшим бараньим жиром, замаячил в опасной близости от сломанного в недавнем бою носа Арчи Выползка. — Понял?

— Всё понятно, блистающий джучин! — Арча чуть отодвинулся, дабы возможный удар получился слабее, и уточнил: — А замеченные мухи могут пролетать?

— Ты дурак? — под немигающим взглядом Пашу Мозгола Выползок почувствовал себя крайне неуютно.

— Прости, блистающий джучин!

Честно говоря, шаман Лисьей сотни тумена Левой Лапы грубо льстил нойону, называя званием, достойным лишь предводителя полной руки. Тот не возражал, надеясь когда-нибудь стать им. Тумен — палец, полная рука — железный кулак. Именно такой, которого боится хитрый Арча.

А что ему остаётся делать? Льстить, хитрить и бояться — удел слабых. Нет, конечно, Небесная Кобылица в конце концов обратит внимание на своего верного слугу и ниспошлет великую силу. Больше, чем великую — величайшую! И тогда все взвоют, как собака-падальщик, и приползут на коленях! Абсолютно все!

Первыми заплатят проклятые пиктийцы, отобравшие коней на корм не менее проклятым летающим ящерицам. Во что они превратили некогда вольный народ? В мягкое мясо для роденийских мечей. Как жить воину без коня? Никак не жить. Только и остаётся, что умирать пешему, совсем не надеясь после смерти возродиться великим воителем или, если очень повезёт, вороным иноходцем из Небесного Табуна.

А роденийцы тоже будут наказаны, но чуть позже. Сначала презренный Пашу Мозгол ответит за унижения и оскорбления, нанесённые великому шаману. Кто заставил его, сильномогучего Арчу Выползка, охранять временное стойбище подобно пастуху, трясущемуся над последним полудохлым бараном? Разве это удел служителя высших сил?

— Что ты мне рожи корчишь, рырх облезлый? — нойону очень не понравилось выражение лица заметавшегося шамана. — В глаза смотри, змеиный помёт!

Удар в ухо сшиб Арчу с ног. Всё-таки не в нос — пиктийцы строго-настрого запретили без особой надобности проливать кровь даже таких никчемных обманщиков, как Выползок. Правда, Пашу подозревал в том запрете некоторую непонятную и, несомненно, зловредную корысть…

— Прочь отсюда! — предводитель добавил несчастному сапогом под рёбра. — Пленника для жертвы заберёшь из имперской доли.

Шаман обомлел, тут же позабыв о мечтах, в которых смешивал пиктийцев с грязью. Мерзко заныли зубы, а вдоль позвоночника прокатилась холодная и липкая волна. Как можно трогать то, что принадлежит повелителям стихий? Да они за меньшие проступки выпивали жизненные силы из более значительных, чем Арча, людей! А нойон обязательно отопрётся, свалив вину на несчастного Выползка. Ослушаться приказа? Так этот плешивый винторогий кагул живо распорядится притянуть пятки шамана к затылку. Мог бы и в кожаном мешке утопить (ибо нет позорнее казни для истинного глорхийца), но здесь нет подходящих речек и даже привычных солёных озёр, поганить же единственный в деревне колодец Пашу Мозгол не станет. Что делать?

— Ты ещё не ушёл? — короткая плеть из толстой рырховой кожи обожгла сквозь стёганый халат. — Пошёл вон!

Арча спиной вперёд перекатился через порожек, избежав нового укуса свистящей плетёной змеи, извернулся и на четвереньках бросился в спасительную темноту. Да ну его, кагула сизоносого! Лучше сделать так, как велит, иначе до утра не дожить. Что там пиктийцы… они когда ещё явятся за имперской долей. Вдруг вообще позабудут?

Не то чтобы шаман Лисьей сотни верил в такую возможность, но нужно ведь во что-то верить?

— Рырхи бесхвостые! — Когда не замеченная в ночи каменная стена выросла на пути шамана и больно стукнула по лбу, терпение Выползка лопнуло в очередной раз. — Зачем этому глупому нойону понадобилась завеса невидимости, когда и так темнее, чем в чреве обожравшегося падалью кагула?

— Кто там орёт? — тихо подкравшийся караульный гаркнул прямо в многострадальное ухо.

— В ящерицу превращу! — крутнувшись на месте волчком, от неожиданности и испуга Арча пришёл в ярость, требующую немедленного выхода наружу. — Нюх потерял, скотина?

В отличие от сволочного нойона простые воины хоть и не уважали шамана, но побаивались. Пусть колдун из него так себе, но невеликих сил вполне хватит на мелкие пакости, способные отравить и без того нерадостное походное существование. Насчёт ящерицы преувеличивает, а вот сделать халат обидчика прибежищем блох с трёх поприщ вокруг очень даже способен. Или напустить на провинившегося стаю каменных скорпионов, укус которых отбивает мужское желание на четыре луны. Оно, конечно, полезное свойство в дальнем походе, но яд этих полупрозрачных тварей не действует одновременно, а… три раза ужалит — год к бабам не подходи. А если стая десятка в два? Лучше не связываться со злопамятным Выползком.

— Винюсь, не признал, — пробормотал воин и попытался исчезнуть так же незаметно, как и появился.

— Нет, погоди! — Арча ухватил караульного за первое, что попалось под руку… — длинную косу, спускающуюся из-под шлема на спину? «Ладно, пусть будет коса!» — Где держат пленников имперской доли?

— Там! — несчастный сделал неудачную попытку вырваться и жалобно заскулил. — Мне туда нельзя, блистающий джучин.

Шаман на лесть не купился.

— Веди, — и откуда взялись твёрдость во взгляде и бронза в голосе?

— Никак не можно, — сопротивление воина таяло на глазах.

— Волей нойона! — как обухом по лбу…

— Не пойду! — по-заячьи заверещал почуявший дыхание смерти степняк.

— А в ящерицу хочешь? — шаман шипел, вырастая в размерах, нависая безжалостным роком.

— Зато это будет живая ящерица! — бормотал откуда-то снизу, свернувшись клубком, караульный.

— Ладно, сам схожу, — Выползок оставил попытки добиться своего от упрямца. Правильно, кому хочется пересекать первым поставленную имперским интендантом защиту? Попробовать уговорить иначе? — Клиинатта хур-ш-ш-ш-и…

Воин вздрогнул и прислушался. Странные шуршание и шелест… Едва слышный шелест скорпионьих ножек по камням.

— Джихайя г'вээн рыххоэро!

Вторая часть заклинания отозвалась в голове глорхийца тревожным гулом и острой болью в висках. В ладонях шамана вспыхнул огонь, осветивший лицо, искажённое злой радостью и сладкой мукой выходящей силы.

— Гоэхэр куллиш-ш-ш… шта!

Шуршание превратилось в грохот. Они идут! Они голодны! Они хотят… Хотят чего? Хотят съесть мозг!

— Небесная Кобылица! — преследуемый видениями огромных скорпионов караульный прыгнул из положения лёжа, подхватил копьё и бросился бежать.

— Не так быстро! — крикнул вдогонку еле державшийся на ногах Арча. Заклинание морока выматывает, а если совместить его с сильным внушением… Вот в Империи, говорят, это даже дети умеют. — Скорпионы боятся имперских печатей!

Мог бы и не уточнять — воин мчался целенаправленно.

Вспышка!

— Спасибо тебе, друг, — Выползок умел быть благодарным к людям, умирающим вместо него. — Ты возродишься вороным иноходцем.

— Гроза надвигается? — Еремей увидел далёкие отблески и остановился, вызвав недовольное ворчанье старшего десятника.

— А хоть бы и гроза? Рот разевай пошире. Заодно и напьёшься вдоволь. Только под ноги смотри, раззява!

Сам Матвей умудрялся шагать в кромешной темноте тихо и уверенно, не спотыкаясь поминутно и не матерясь вполголоса. Баргузину приходилось хуже — малая луна почти не даёт света, а большая в конце лета восходит только под утро, когда особо и не нужно. В такую ночь хорошо кошкам или пластунам — у тех, говорят, тоже глаза с вертикальными зрачками.

Глорхийская трофейная карта соврала. Впрочем, и в Родении почти все карты рисовались исключительно с целью запутать вероятного противника, так что со своей вряд ли бы вышло иначе. Да, скорее всего головожопым и дали скверную копию с творения тёмных художников, компенсирующих отсутствие точности полётом фантазии и красотой замысловатых виньеток.

Как бы то ни было, но через три версты, обещанные истрёпанной мапой, деревня Большой Лабаз так и не показалась. А ноги гудят… а спина ноет… а треклятые булыжники сами норовят прыгнуть на дорогу. Или подкатиться, ежели прыгать у них нечем.

— Может быть, тот глорхиец соврал? — Еремей верил в человеческую честность, но в его представлении дикие кочевники в список людей не попадали. Вот глорхийские лошади никогда не врут. Правда, они и говорить-то не умеют.

— Зачем ему меня обманывать? — искренне удивился Матвей. — Я же к нему по-хорошему…

Бывший профессор вспомнил некоторые детали недавнего допроса и зябко поёжился. Как же тогда выглядит плохой вариант?

— А вдруг он сам всё перепутал?

— Тише, — вместо ответа прошипел Барабаш и дёрнул Матвея за руку, заставляя присесть. — Слышишь?

Где-то вдалеке раздался низкий рокочущий звук.

— Шаманский бубен, — определил Баргузин. — Малый походный бубен третьего разряда, что делается из шкуры молодого рырха, а для ударов используется берцовая кость умершего от красной лихорадки мужчины в возрасте от двадцати двух до двадцати шести лет.

— Обалдеть! — старший десятник настолько восхитился эрудицией подчинённого, что повысил голос. — И ты это определил на расстоянии?

— Шаманизм, — коротко пояснил Еремей.

— И что?

— В университете я именно его и преподавал. А различать бубны по звуку — задание для студентов второго года обучения.

— Уважаю, — шёпот Барабаша выдавал немалое потрясение. Даже больше чем немалое — пошатнулась твёрдая уверенность в том, что учёные занимаются сущей ерундой, проедая казённые деньги и плодя себе подобных бездельников. — А зачем бубен здесь?

Баргузин вслушался.

— Бубум… бум… тыц-тыц-тыц-бум… — повторил он вслед за бубном неведомого шамана. — Скорее всего, тут собираются колдовать.

— Понятно объясняешь. Я-то думал, что глорхийцы рыбу ловят.

— В горах? — Еремей в очередной раз не понял юмора.

— Ага, непременно в горах. Толком расскажешь, что там творится?

— Так вот же… «бум-бум» сдвоенное слышишь? Похоже на заклинание Завесы невидимости. Или Полога невидимости, что, в общем-то, одно и то же.

— Магия?

— Ну… шаманы тоже кое-что могут. Я читал в древнем манускрипте о жертвоприношениях, способных увеличить силы мелкого колдуна в несколько раз. Но там про Сахийский хаканат.

— Плевать на хаканаты, — Матвей, кажется, уже принял решение. — На моей земле ни одна свинья не может колдовать безнаказанно. Особенно головожопая.

ГЛАВА 3

— Видишь его, командир? — шёпот бывшего профессора прозвучал на грани восприятия, но обострённому слуху старшего десятника он показался подобным грохоту идущих в атаку «Левиафанов».

— Не слепой, — бросил Матвей.

Действительно, пляшущую за мерцающей синим светом завесой фигурку не смог бы разглядеть только безглазый степной кошкокрот, но откуда ему тут взяться? Отсиживается в своей норе за сотни вёрст отсюда и не забивает себе голову проблемами каких-то там людишек. Шаман за завесой, кстати, немного похож на кошкокрота, только очень грязного.

— Ерёма, сможешь что-нибудь сделать? — в голосе Барабаша звучала странная надежда.

— Я же не колдун, — ответил Еремей.

— Жалко…

Профессору тоже было жалко — проклятое свечение начиналось за сотню шагов от бьющего в бубен глорхийца и не пропускало ничего и никого. Сунувшийся десятник отделался лёгким испугом и торчащими дыбом волосами, щёлкающей синими искрами кольчугой да мучительной икотой, не прекращающейся довольно длительное время. А попасть туда, в освещённый круг, очень нужно — если обвешанный амулетами шут успеет закончить обряд, то полог невидимости закроет деревню, и тогда… И тогда они останутся без оружия и жратвы за многие переходы от линии фронта. Плохо, это будет больше чем плохо.

— А если… — Еремей посмотрел на командира.

— Дурак? — Барабаш машинально схватился за карман, где лежал последний шарик с гремучим студнем. — Тебя хоть чему-то учили в твоём чокнутом Университете? На народные деньги, между прочим.

Баргузин не стал оправдываться и объяснять, что Университет содержится на личные средства Владыки. Также не решился спрашивать о том, какая связь должна быть между учёбой и гранатой. Наверное, какая-то есть. А вот мысль в голове после слов появилась настырная, хоть и бредовая.

Вот она вроде бы хвостик показала. Нет, вильнула, зараза, тем местом, откуда хвостик растёт, и убежала. Не совсем убежала — мелькает где-то на краю сознания, дразнится, чуть ли не язык показывает. У мыслей есть язык? Вроде бы нет, но всё равно показывает.

О чём это старший десятник говорил? Точно, об учёбе!

— Командир, — Еремей смущённо кашлянул и замолчал.

— Отставить чинопочитание!

— А?

— По имени обращайся.

Столь грубое попрание воинской дисциплины, да ещё со стороны человека, который сам же её и вдалбливал, подействовало на бывшего профессора ошеломляюще. Он захлопал блеснувшими в свете завесы глазами, но всё же пересилил себя:

— Матвей… хм… тут такое дело.

— Да?

— Когда я ещё сам учился… Ну ты понимаешь?

— Что не сразу профессором родился? Конечно, понимаю.

— Извини, это присказка. Привычка с лекций.

— Понятно.

— Так вот, Матвей, — Баргузин испугался собственной смелости, но, заметив поощрительный кивок старшего десятника, продолжил: — Когда я был студентом, то мне как-то попалась забавная рукопись. Она лежала в библиотеке на полке исторических курьёзов, но… Ну ты понимаешь?

Барабаш промолчал.

— Ну, я и прочитал, — вздохнул Еремей. — Там как раз про подобное.

— А говоришь, не учили!

— Не про то говорю. В том свитке значилось, что для снятия сферы непреодолимости, неважно каким способом поставленной, достаточно окропить видимое сияние мочой стального лягушонка. Представляешь хохму?

— Чего-чего?

— Забавно, правда? В старых источниках и не такое встречается.

— Погоди, — Матвей вдруг стал хмур и сосредоточен. — Не мельтеши.

— Да я разве…

Старший десятник ответил не сразу. Видно было, что его гнетёт что-то непонятное. Воспоминания или угрызения совести? Скорее первое, так как с совестью у старого вояки давно был заключён почётный мир, не предусматривающий взаимных упрёков. Наконец, после долгого раздумья, выдавил:

— Мама в детстве называла меня лягушонком.

— Гы!

— А в рожу?

— За что?

— Просто так и на будущее.

— Так я молчу.

— Вот и молчи! — Барабаш повысил голос, но тут же перешёл на шёпот: — А в когорте меня прозвали Железным Матом.

— Как звали?

— Не звали, а прозвали, дурень! — рассердился старший десятник. — Почувствуй разницу.

Но бывший профессор уже не обращал внимания на угрозы — что-то бормотал под нос, размахивал руками, доказывая самому себе прописные истины, и едва не подпрыгивал на месте. Впрочем, последнее пресекалось строгим командиром, дабы случайный звон кольчуги не смог выдать неприятелю их расположение.

— Я нашёл это, Матвей! Как говорили древние пелейцы — эврика!

— Так ты, сволочь, предлагаешь… — задохнувшийся от возмущения командир не нашёл подходящих слов, но красноречивым жестом показал, что именно имеется в виду.

— Что?

— Я тебе не кобель блохастый, чтобы лапу на каждый столбик задирать.

— Зачем её задирать? — не сразу сообразил Еремей. Потом до него кое-что дошло, и профессор удивлённо вскинул брови. — Ты собираешься пописать на глорхийского шамана?

— Сам же говорил…

— Я просто привёл пример исторического курьёза и вовсе не хотел… А ты в самом деле решил, что… хм… ладно, забыли.

Барабаш молча скрипнул зубами и кивнул — забыли так забыли. Но если милостью Триады повезёт выбраться к своим живыми, то уж не взыщи, Еремеюшка!

— Дело в том, — продолжил не подозревающий о грядущих неприятностях Баргузин, — что обычно такие завесы служат лишь для того, чтобы никто не смог помешать шаману провести ритуал. Знаешь, кочевники с подозрением относятся к любому колдовству…

— В морду дадут?

— Это вряд ли. А вот нарушить начертанные на земле линии или загасить пару светильников вполне способны. Из обычной зловредности. Бросит каменюку издалека и смоется неузнанным. А бедолагу колдуну, если на месте неуправляемым потоком силы не вывернет наизнанку, то всё равно крупные неприятности обеспечены. Вплоть до полного паралича на ближайшие полгода. Кому охота?

— Красиво рассказываешь, Ерёма, — оценил Барабаш. — Красиво, но бестолково и длинно. Покороче не можешь?

— Куда уж короче-то? Вот у нас в Университете был преподаватель теории стихосложения…

— Ерёма… — старший десятник протянул с укоряющей и угрожающей интонацией одновременно. — Как человек крайне добрый и вежливый, я бы посоветовал заткнуть пасть и говорить только по существу вопроса.

— Копать надо, — бывший профессор внял убеждениям и последующие слова подбирал с осторожностью. — Подкопаемся под сферу где-нибудь в огороде, там земля помягче, и проберёмся внутрь.

— Так просто? — удивился Матвей.

— Кочевники же! Кому придёт в голову слезть с коня и копошиться в грязи? Степняки, они ведь не суслики.

Барабаш коротко рассмеялся:

— А у нас сусликом назначаешься ты. Вперёд, Ерёма!

Сила переполняла Арчу. Будь у глорхийцев письменность, то можно было бы сказать — Сила с большой буквы.

— Тхэр'роэн тхаш-ш-ш… — слова древнего заклинания сплетались со звуками бубна, образуя видимый узор, растекающийся по сторонам светящимся маревом. — Гоэхэр-р-р шта!

Чувство невероятного могущества! Даже оно одно способно сдвигать с места горы, осушать моря, поворачивать реки вспять, насылать ураганы и тучи красной саранчи. А уж если подкрепить его соответствующей жертвой!

Впрочем, шаман трезво смотрел на мир сквозь накатившее состояние и не обращал внимания на внутренний голос, требующий немедленной проверки способностей. Чего уж там говорить, властелин мира из Выползка никудышный, и единственное, на что он сейчас способен, — так это поставить завесу спокойствия. Бездари и никчёмные людишки называют её пологом непроницаемости и сферой непреодолимости, но они глупы и не понимают, что лишь спокойствие составляет основу шаманского искусства. Искусство… слово чужое, пришедшее из ненавистной Родении, но как же хорошо передаёт смысл!

Ещё немного. Сейчас закончится ритуал, и свечение сможет держаться само, не отвлекая Арчу от главного.

Главное? Да, главное! Выползок бросил жадный взгляд на будущих жертв — хорошие воины, однако, были. Рослые, русоволосые, с голубыми глазами, перед пленением отправившие в рырхову задницу не менее чем по десятку глорхийских баатторов… Такая кровь угодна Небесной Кобылице. И неважно, что изранены и связаны, — как иначе удержать?

Арча не стал мелочиться. Мозгул-нойон приказал провести камлание на невидимость? Приказал. Глупый Пашу повелел забрать пленников из Имперской доли? Повелел. Но это рырхово отродье, этот винторогий кагул не уточнил количество! Сам виноват, отрыжка похотливого евнуха.

— Гуулх-х-х-ы тхаш-ш-ш… Ехха!

Последний удар, и ненужный более бубен летит на землю. В руке у шамана узкий костяной нож, почти шило в две пяди длиной. Всегда покрытый слоем грязи и жира чуть не в палец толщиной, сегодня он сияет в отблесках завесы и, кажется, постепенно приобретает собственное красное свечение.

— Покормлю, не беспокойся, — бормочет Арча и пинает в бок ближайшего роденийца. — Не начать ли с тебя?

Разбитые губы пленника тронуло подобие улыбки.

— Начни с поцелуя собственной задницы, жополюбец неумытый!

Злой гогот в четыре мощные глотки. Какжаль, что жертвам нельзя завязать или заткнуть рот — предсмертные крики ужаса радуют мохнатые уши Повелительницы Табунов, и не следует лишать её такого удовольствия. Ладно, проклятая тёмная кровь за всё заплатит.

— Твердята, ты что, он же не дотянется! — делано удивился самый молодой из роденийцев.

— Да? — названный Твердятой воин на мгновение задумался. — Тогда пусть удилище поцелует.

— Чьё?

— Ну не моё же? Ты видел его зубы?

— Нет, а что?

— Заразу ещё какую занесёт. Нет уж, лучше пусть кренделем сгибается.

Багровая пелена ненависти и гнева, залившая глаза шамана, едва не заставила того совершить непоправимое. И лишь несколько стуков сердца спустя, остановив руку с ножом, занесённую для удара, Арча понял… Понял и засмеялся:

— Лёгкой смерти добыть стараетесь? Ну-ну, старайтесь.

Нельзя больше обращать внимание на глумливые речи! Эти рырховы отродья не достойны того, чтобы им внимал величайший из великих шаманов степи. Но какие же они тяжёлые, эти роденийцы! Небось, каждый день ели мясо… и каймак… и женщин любили по тринадевять подходов за ночь. Тьфу!

Арча перетащил всех четверых на плоский камень, выбранный в качестве жертвенника. Не ахти какой, но за неимением вытоптанной ногами многих поколений шаманов площади Верховного Святилища подойдёт и такой. Главное, чтобы ни единой травинки! Небесная Кобылица не любит траву, предпочитая пожирать души убитых храбрыми глорхами воинов. Своих или чужих, ей без разницы. Но своих приносить в жертву запретили пикты, рырхово удилище им промеж ушей.

Интересно, будет ли угодна Повелительнице Табунов кровь обитателей туманной империи?

Выползок вздрогнул всем телом, отгоняя страшную и крамольную мысль. Нет, хватит и этих. Первый — на выполнение глупого приказа не менее глупого Пашу Мозгол-нойона, а ещё трое — для пополнения собственной силы. И тогда она появится!

Появится настоящая сила, а не её призрак, навеянный рокотом бубна и чеканными словами заклинания. И вздрогнет степь, ужаснувшись и восхитившись мощью нового властителя. А с пиктийцами всегда можно договориться. Почему бы нет? — как выражаются легкомысленные торговцы вином из далёкой Легойи.

«Почему бы нет?»

— Гахха! — слова древнего языка, забытого всеми, кроме немногочисленных шаманов, использовались не только для камлания. Великолепные и сочные ругательства, о смысле которых можно лишь догадываться, тоже имелись. И успешно применялись.

— Лается наш жополюбец, — усмехнулся молчавший доселе родениец с едва подсохшим рубцом от удара меча через всё лицо.

— Он не наш, — тот, кого назвали Твердятой, плюнул в бегающего вокруг жертвенного камня Арчу, но промахнулся. — Борис, ты неправ.

— В каком смысле?

— Пусть сам себя любит, мы-то здесь каким боком?

Выползок в очередной раз выругался, но не стал отвлекаться от важного дела — стоит только ошибиться в порядке расстановки и очерёдности зажжения светильников, и все труды пойдут насмарку. А жертва пусть глумится, недолго ей осталось скалить зубы.

— Рырхово отродье! — вырвалось у Арчи непроизвольно, когда, наклонившись над седьмым светильником, он почувствовал прикосновение к щеке чего-то очень холодного и, скорее всего, очень острого.

— А вот за козла ответишь! — произнёсший это, несомненно, был роденийцем.

Еремей неодобрительно следил за действиями старшего десятника. Неужели он не знает, что с шаманами и прочими колдунами не стоит разговаривать? Ведь задурят и обманут, глаза отведут, пакость какую устроят. Гниловатый народец, эти колдуны.

Матвей будто прочитал мысли бывшего профессора и ударил глорхийца мечом — голова шамана упала в траву, а следом за ней рухнуло и тело. Барабаш брезгливо переступил через растекающуюся лужу и вытер клинок о грязный халат убитого. Баргузин читал о таком в книгах — каждый герой обязательно должен вытереть меч об одежду поверженного врага. А потом пнуть труп. Странная традиция, не правда ли?

Но командир, скорее всего, книг не читал. Поэтому не стал пинать мёртвого глорхийца, а обернулся к подчинённому:

— Чего вытаращился? Ребят развяжи.

— Ага, — Еремей вытащил из-за голенища угрожающих размеров тесак и принялся резать стягивающие пленников ремни.

— Осторожнее, браток, — попросил один из несостоявшихся кандидатов в жертвы. — Отхватишь чего лишнее.

— А ты не трепыхайся, — пробормотал сквозь зубы Баргузин. Тупое трофейное железо с трудом одолевало толстую сыромятную кожу и всё норовило соскочить.

Твердята не стал дожидаться окончания опасной процедуры. Напрягся, рванул, и наполовину перепиленные путы лопнули с громким хлопком.

— Силён, — Матвей, осматривающий глорхийского шамана в надежде найти что-нибудь полезное, повернул голову. — Откуда такой?

Освободившийся боец с силой растёр затёкшие руки, встал с трудом, даже губу закусил, сдерживая стон, и доложил:

— Старшина пограничной стражи Твердимир Свистопляс. А это, — пограничник показал на поднимающихся на ноги товарищей, — вся моя застава.

Старший десятник уважительно кивнул. Отсюда до границы вёрст пятьсот, ежели не больше, и просто остаться в живых само по себе подвиг.

— Ещё наши тут есть?

— Есть, — Свистопляс ткнул пальцем куда-то в сторону села. — В сарае ещё шестеро мечников из Новогрудского полка, два бронеходца и раненый пластун.

— Он имя не назвал? — сразу оживился Барабаш.

— А ты… тоже?

— Кем я только в молодости не был, — усмехнулся Матвей и в свою очередь представился: — Старший десятник Матвей Барабаш.

— Профессор Баргузин, — Еремей тоже не пожелал остаться неизвестным.

— Борис.

— Глеб.

— Ксаверий.

— Энеец? — удивился Матвей.

Тот улыбнулся в ответ:

— Как сказал однажды Владыка — отныне нет в Отечестве нашем ни пелейца, ни яхвина…

— Добро. Все мы тут роденийцы, через три колоды да об пень с присвистом… Ладно, теперь о деле — мечи в руках удержать сможете?

— Обижаешь, командир, — перечёркнутое шрамом лицо Бориса дёрнулось, изображая злую усмешку. — Ты их нам только дай.

— Что, значит, дай? Пойди и возьми.

— И возьму! — пограничник покосился на кривую саблю шамана, которую Матвей за трофей не посчитал. — Я хоть голыми руками…

— А вот это лишнее.

— Да я их…

— Ты их, — согласился Барабаш. — И они их. Мы все их. Ну что, бойцы, пошли добывать оружие и славу? Знаю я тут одно местечко…

Часовой у огромного каменного амбара, превращённого глорхийцами в склад трофейного оружия, отсутствовал. Нет, сам он, конечно, был, но вот мысли сидящего на корточках и раскачивающегося из стороны в сторону степняка пребывали в прекрасном далёко, прихватив с собой за компанию разум и сознание. А кожаный бурдюк с утаенным от всех чёрным кумысом ещё наполовину полон. Или наполовину пуст?

Воин не ломал голову над подобными вопросами, он пил и пел. Пил, громко хлюпая и отрыгивая, а пел молча, где-то внутри себя. Песня получалась грустная и печальная, как судьба старшего брата, сожженного недавно, буквально только что, колдовством имперской охранной печати. Разве это смерть? Разве это достойная сына степей смерть? И какое может ожидать посмертие после гнусной мерзости проклятого огня? Ейю-бааттор заслужил большего, да будет милостива к нему Небесная Кобылица!

Кочевник так и умер в счастливом забытьи. Лишь чуточку громче замычал, когда чья-то рука закрыла рот и потянула подбородок вверх, заставляя запрокинуть голову, а по горлу прошёлся тупой зазубренный тесак. Толчок в спину, и часовой упал лицом вниз, прямо на опрокинувшийся бурдюк, мешая горячую кровь с шипящим и пузырящимся чёрным кумысом.

— Молодец, Ерёма, растёшь над собой! — похвалил старший десятник ощупывающего труп профессора. — Самочувствие-то как?

— Нормально, — Баргузин пожал плечами и прислушался к внутренним ощущениям.

Нет, действительно нормально, только ноги гудят да жрать хочется так, что желудок уже не воет, а скулит тонко и жалобно, выпрашивая забросить в него хоть что-нибудь. Хоть суслика сырого прямо в шкуре — лишь бы было. А Матвей странный какой-то, недавно ещё ругал ругательски, а сейчас о самочувствии спрашивает. Стареет, наверное, потому становится добрым.

Слева послышалось уханье горной совы и сразу же — тявканье серебристой лисицы. Тихий голос из темноты сообщил:

— Мы закончили, командир.

— Потери?

— Наши?

— Зачем мне знать о чужих?

— Все целы.

— Пленных освободили? Как они там?

— Хреново, — Борис, это был он, подошел ближе. — Нас четверых и выбрали в жертву, потому что на ногах стоять могли…

— Плохо.

— Оголодали ребята сильно.

— Утром разберёмся.

— Угу.

— Не угукай, не филин, лучше зови всех сюда. А ты, Ерёма, скажи мне как учёный человек, вас в Университете замки вскрывать учили?

Баргузин задумчиво почесал кончик носа:

— Странные у тебя представления о наших учебных заведениях, командир.

— Бестолочи вы все там безрукие.

— Какие есть. А не проще ли сунуть под дверь оставшийся горшок с гремучим студнем?

— Дурак, да?

— Чего такого-то?

— А потом что, подумал? — Матвей показал вдаль, где на окраине села виднелись выделяющиеся на фоне светлеющего неба шатры глорхийцев. — Устроим праздник с песнями и плясками, а чем гостей угощать будем? Нет, Еремей, пластун из тебя не получится.

— Не больно и хотелось, — оскорблённый в лучших чувствах профессор отвернулся от старшего десятника и принялся рассматривать громадный замок на амбарной двери. Покойная бабушка почти таким же запирала кладовку, напрасно надеясь, что дед не доберётся до запасов хранимой к праздникам ракии. Хотя чего там добираться? Дедушка пользовался шилом и кривым гвоздём. А если попробовать поковыряться остриём ножа?

— А говорил, будто не учили! — Барабаш хлопнул Еремея по плечу и ногой отшвырнул упавшее на землю творение деревенских кузнецов. — Всегда догадывался, что знание — сила!

Склад не поражал воображение разнообразием содержимого, но дал бы сто очков вперёд оружейному хранилищу любой пограничной заставы. Так, во всяком случае, утверждал старшина Твердимир Свистопляс, а ему врать присяга не позволяет. Он же первым и заметил скромно стоявшую в тёмном углу треногу, небрежно прикрытую рваной мешковиной.

— Командир, да это же…

— Ага, — Матвей потянул на себя грязную тряпку. — Станковая шестиствольная огнеплюйка. «Дырокол Шлюкса-Кульбарта», сокращённо — ДШК.

— Потрясающе! — пограничник спрятал руки за спину, видимо сдерживая естественное для мужчины желание произвести неполную разборку-сборку оружия. — Поверить не могу, как же пикты нам его оставили?

— Это не нам, это вообще оставили, — уточнил Барабаш. — Самим пользоваться нельзя, ихняя магия с кристаллами не дружит — чего-то там не совмещается и может в любой момент взорваться.

— А глорхи?

— Да кто же аблизьянам чего серьёзное доверит? Вот ты думаешь, почему у них луков нет?

— А должны?

— Кочевник без лука — это не кочевник, а сущее недоразумение.

— Так почему же…

— Потому что мозгов у них тоже нет, в драконов стрелять начинают. Добыча вроде как.

— Инстинкты? — блеснул учёным словом Еремей.

— Они самые. Летающим ящерицам на стрелы чихать, но по имперским законам виновные в нападении на пиктийского аристократа подлежат уничтожению. Как сами, так и вся родня их — до седьмого колена.

— А воевать-то кто будет?

— Вот они так и подумали.

Но профессор уже не слушал дальнейший разговор Барабаша и Свистопляса, его внимание было занято совсем другим. Ручная огнеплюйка, такая знакомая и родная… С ореховым ложем и поцарапанной крышкой кристаллоприёмника… Одна из многих тысяч, выпущенных на заводах Родении… Но именно та, что верно служила в первом бою у безымянной рощи. Почему она светится в темноте?

Горячий комок в горле. И странно щиплет глаза. Рука тянется погладить зарубки на твёрдом дереве. Одна, две, три… пять… восемь… Можно не считать, их там двенадцать. Как она сюда попала?

— Матвей, — голос Баргузина прозвучал подобно царапанью железа по стеклу. — Матвей, это же моя…

Старший десятник проследил за взглядом профессора и вздрогнул.

— Что? — забеспокоился Еремей.

— Ничего, — Барабаш закусил губу. — Ничего.

— Врёшь.

— Вру. Тебе обязательно нужно знать правду?

— Нужно.

— Зачем?

— Потому что она — правда.

— Горькая.

— Пусть.

Матвей потянулся к светящейся огнеплюйке, но вдруг резко отдёрнул руку:

— Ты теперь воин.

— Я и раньше…

— Раньше не так. Я слышал о подобном, извини, но… так бывает.

— Говори.

— Оружие и ты стали одним целым. Вы нашли друг друга, понимаешь? Половинки души.

— Это как?

— Вот так. Руку подними!

Еремей выполнил неожиданную команду, а огнеплюйка сама собой взмыла в воздух и со шлепком впечаталась в раскрытую ладонь.

— Так бывает, Ерёма, — повторил старший десятник. — Редко, но бывает.

— И что оно обозначает?

— Вечный бой, — грустно усмехнулся Матвей. — Ты живой, пока воюешь. Извини, брат, но это — судьба.

ГЛАВА 4

Горные совы в отличие от равнинных пернатых собратьев и сестёр, ведут дневной образ жизни. Попробуй засни, если наглые и жадные вороны, извечные соперники и конкуренты, слетятся со всей округи на давно облюбованную добычу и всё сожрут. Сволочи они, эти вороны.

— Кыш, проклятые! — Матвей бросил камень в падальщика, нацелившегося клювом на блестящие от слёз глаза Мозгол-нойона. — Кыш, уроды лупоглазые! Вот сдохнет, тогда и прилетайте.

Степняка растянули между вбитыми в землю колышками — после увиденного в деревне было бы неоправданным милосердием даровать ему лёгкую смерть. Когда-то старшего десятника учили подобному, и если наказуемый умирал быстрее трёх дней… но то в молодости, в неопытной молодости. А вот этот жирный кочевник может рассчитывать на неделю. Уж столько-то Матвей Барабаш сможет удержать его на грани жизни и смерти.

— И охота тебе, командир, с дерьмом возиться?

— Отстань! — Старший десятник проводил взглядом уходящего профессора и крикнул в спину: — Оружие почистить не забудь!

— Не забуду, — буркнул Еремей и скривился от воспоминаний прошедшего утра. Неприятных воспоминаний.

Баргузин явственно представил утренний бой. Нет, не бой… бойня, скорее всего. Когда по спящим в походных шатрах глорхийцам бьет ДШК, а спасающихся степняков встречают меткие выстрелы ручных огнеплюек, то это трудно назвать боем. Резня? Может быть, и резня. Может, если бы дело дошло до белого оружия. Нет, вопящих кочевников, выскакивающих из горящих шатров, уничтожили на расстоянии, брезгуя сходиться врукопашную. И лишь потом, когда всё закончилось, роденийцы ходили по полю, добивая стонущих раненых.

Странное единение с огнеплюйкой чувствовал сегодня Еремей. Он выбирал цель, а она делала всё, чтобы попавшая в прорезь прицела мишень не ушла. Огненные шары совершали немыслимые пируэты, попирали все законы магии и физики, но всё равно находили жертв. Лежащих, бегающих, поднявших руки… Благородная ярость не нуждается в пленных.

Единственный, кого взяли живьём, был застигнут врасплох пограничным старшиной Свистоплясом в самом начале случившейся заварухи. Выползающему из самого большого и яркого шатра нойону дали по башке, стянули ремнями по рукам и ногам да бросили в ближайшую канаву, дабы никто случайно не прикончил бедолагу. Под «никто» подразумевался старший десятник Барабаш, самозабвенно поливавший стоянку кочевников из всех шести стволов станковой огнеплюйки. А утром Пашу Мозгула отыскали… к большому разочарованию последнего, напрасно надеявшегося на шальной огнешар.

— А не желает ли блистательный кагул облегчить душу беседой о превратностях военных судеб? — с преувеличенной вежливостью обратился Матвей к пленнику. И, не услышав ответа, пнул того под рёбра. — Поговорим?

Степняк скрипнул зубами — назвать воина кагулом, то есть винторогой свиньёй, не брезгающей падалью, означало смертельно оскорбить. Такое смывается кровью обидчика, а ещё лучше — заставить его сожрать собственные кишки…

— Нам не о чем говорить.

— Ну как же? — удивился Барабаш. — Есть многое на свете, что может заинтересовать такого любознательного человека, как я.

— Убей.

— Ты куда-то торопишься? Ближайшие пять дней я совершенно свободен.

— У тебя не будет этих пяти дней. И двух не будет. Сегодня… — глорхиец прикусил язык, сообразив, что сказал лишнего.

— Да? Забавно-забавно… Вот с этого места давай-ка поподробнее.

Война войной, а обед по распорядку. Простейшую и самую важную заповедь в роденийской армии знали даже штабные писаря, пограничники же предпочитали не рассуждать о теории, а сразу перейти к практике. Весело булькало варево в котле над костром, на двадцать шагов распространяя запах крепкого бульона — он для раненых и оголодавших товарищей. По здравом размышлении жирного барашка из глорхийских запасов им готовить не рискнули, а вот в меру постный, но упитанный любимый скакун Мозгол-нойона как раз подошёл.

Ксаверию, как самому молодому, выпала почётная обязанность следить сразу за всем. Одной рукой снимал пену с бульона, другой переворачивал над угольями прутики с шипящими кусками конины… и не успевал нигде. Говорят, будто за Тибскими горами в стране Хунд живут шестирукие бабы с тремя глазами… Сюда бы такую, а то ещё нужно нарезать найденную в ближайшем огороде зелень, попробовать варево на соль, разложить чёрствые лепёшки. И чтоб всё одновременно. А если нет шестируких, тогда обычную. И лучше — четыре штуки.

— О чём замечтался? — подошедший Глеб бросил у костра охапку дров. — Как думаешь, дождя сегодня не будет?

— С чего бы это?

— Да степняк слишком тонким голосом орёт, видать, к непогоде.

— Ну не скажи, — не согласился Ксаверий. — Дожди в предгорьях случаются гораздо реже, чем глорхийцы, так что здесь твои приметы не действуют.

— Может быть, — не стал спорить Глеб и потянулся к прутику с мясом. — Пробу не пора снимать?

Не дожидаясь ответа, впился зубами, вдумчиво прожевал.

— Ну?

— Пойдёт с голодухи. Горячее сырым не бывает. Звать всех?

— Да командир сам сюда бежит, — засмеялся пограничник. — Хороший десятник жратву за версту учует.

Но Барабаш ещё издали замахал руками:

— Туши костёр!

— Что случилось? — сидевший около раненых Свистопляс повернул голову. — Или у тебя в брюхе не свистит?

— Сейчас пиктийские дракониры прилетят и всех накормят, — уже спокойным голосом произнёс Матвей. — Глорхиец тут поведал кое о чём.

— Плохо, — пограничный старшина рывком поднялся на ноги. — Когда?

— Не позднее полудня.

— Вполне успеем.

— И порядок навести успеем? — старший десятник показал на всё ещё тлеющие остатки шатров. — Хоть бы времянки какие поставить, чтобы с воздуха сразу не разглядели. А уж ежели сядут…

Удивительно, но мысль отступить и укрыться в соляной шахте не посетила никого. Вместо неё пришла злость. Испепеляющая злость пополам с ненавистью.

— Сколько их будет?

— Этот урод сам не знает, — Барабаш аж сплюнул с досады. — Ему приказали ждать здесь и по прибытии пиктийцев обеспечить драконов едой. А колдунов энергией.

— В каком смысле? — недоуменно спросил Ксаверий.

— В самом прямом — тебя собрались скушать.

— А харя не треснет? — теперь вместо недоумения в голосе пограничника звучала злость.

— У меня? — удивился Матвей.

— Ты-то здесь при чём?

— А-а-а, тогда понятно. Давай, — и Барабаш хлопнул старшину по плечу, — поднимай бойцов и за работу. И это… раненых в дом занесите.

Твердимир сжал кулаки — после того, что сделали степняки с населением Большого Лабаза, находиться внутри приземистых, крытых сланцем домиков тяжело даже видавшему виды пограничнику. Старшина не считал себя неженкой, и эта война стала третьей в его жизни, но тут… Нельзя так… будто и не люди вовсе.

Поесть всё же успели, благо Еремей Баргузин высказал предложение, сильно сэкономившее время и силы.

— Зачем мы будем ставить шатры? — спросил он у руководящего расчисткой Барабаша.

— Маскировка, — пояснил старший десятник. — Что тут непонятного?

— Вроде всё понятно, но ведь шаман для чего-то хотел поставить завесу невидимости.

— Так не успел.

— Это мы с тобой знаем, что не успел, а они? — бывший профессор указал пальцем в небо. — Прилетят, ничего не увидят и решат, что всё в полном порядке. Короче — темна вода во облацех…

— Попроще не можешь? — скривился, как от незрелого яблока, Барабаш.

— Могу. На месте пиктийского командира я так бы и подумал. Тем более внизу всего лишь кочевники.

— Ну и что?

— Ты когда приходишь в хлебную лавку, то запоминаешь, в каком углу который таракан сидит?

— Логично, — Матвей блеснул услышанным невзначай учёным словом.

У Баргузина ворохнулось в груди что-то горячее, а сердце не слишком заторопилось с новым ударом — именно так он когда-то ответил юной рассудительной девушке, жившей по соседству. Ветреная красавица подробно и обстоятельно объяснила подающему надежды, но безденежному и голодному студенту причины своего отказа. Да, и Еремей был молодым и влюблённым… одну жизнь назад? Давно, очень давно.

— Разреши встать к ДШК, командир.

— Зачем?

— Так надо.

Матвей прочитал на лице профессора нечто, не позволившее ответить отрицательно. Только кивнул молча и ушёл к пограничникам, раскладывающим поверх пепелища пласты свеженарезанного дёрна.

— Поскорее бы прилетели, — старшина выплюнул травинку и перевернулся на спину. — Ненавижу ожидание.

— Как тебя, такого прыткого, в пограничники взяли? — Барабаш внешне не проявлял признаков нетерпения, только голос звучал суше обыкновенного.

— Это наследственное, — Твердимир закрыл глаза и улыбнулся. — Шесть поколений Свистоплясов на границе служили, а я чем хуже? Дети подрастут, и они пойдут.

— Много детей?

— Нет, всего четверо сыновей. Я же только два года как женился.

Барабаш удивлённо присвистнул и спросил:

— Как это умудрился?

— Близнецы, — ухмыльнулся пограничник. — А ты про что подумал?

Матвей заржал не хуже недавно съеденного нойонова иноходца, но от ответа уклонился. Вместо этого он поднял руку, призывая к молчанию, и прошептал:

— Кузнечики смолкли.

Так и есть, даже дикие пчёлы, неизвестно с чего собирающие горький мёд на этой выжженной солнцем земле, и те попрятались, как перед грозой. Неужели правду говорят, будто насекомые чувствуют приближение драконов за многие вёрсты? Сейчас как раз случай убедиться в правдивости слухов.

— Только бы сели поближе, — старший десятник погладил тёплую рукоять одноразовой трубы с «громом небесным». Три штуки их нашлось в амбаре. Всего три штуки. — Только бы сели вообще.

Барабаш твёрдо решил не испытывать судьбу и не атаковать тварей, пока они в воздухе. Сколько их будет? Шесть, девять? А если вообще дюжиной нагрянут? «Громобой» не чудо-оружие, и порой двух выстрелов мало на живучую и вертлявую скотину. На земле же появляется шанс накрыть наездников. Без них страшные драконы останутся тем, кем и были изначально, — огромными тупыми ящерицами, беспомощными без управляющей магии. И, значит, полуслепыми и уязвимыми.

— Ага, вот они, красавцы, — Твердимир первым увидел гостей.

Драконы заходили на село со стороны солнца, как и предписывали имперские наставления. Головная тройка на длинных поджарых тварях, скорее всего разведчики, пронеслась низко. Так низко, что мелко-мелко задрожали немногочисленные оставшиеся целыми стёкла в домах. Второе звено прошло по широкой дуге, огибая Большой Лабаз противосолонь. Хорошо ублюдков учат — даже в своём тылу выполняют маневры, позволяющие при случае увернуться от заряда «грома небесного».

— Дисциплинированные, мать их за ногу через пень да об колоду, — вполголоса выругался Матвей.

Учёное слово как нельзя лучше показывало отношение старшего десятника к противнику — остальные эпитеты заставили бы стыдливо покраснеть даже покойного скакуна глорхийского нойона. Роденийский язык всегда отличался сочностью и выразительностью, а появляющиеся после каждого Великого Замещения Владыки новые выражения быстро теряли чужеродность, органично вписываясь… да, вписываясь! Особенно ругательства.

Немного покружив и не обнаружив угрозы, пикты пошли на посадку. Сначала первое звено — ведущий, а по бокам и чуть сзади, ведомые, — приземлилось на месте бывшего лагеря кочевников. Площадка удобная, ровная, и есть где остановить пробежку, не рискуя забодать с разгону неожиданное препятствие. Башке, конечно, ничего не будет, но пристёгнутых к сёдлам наездников ощутимо бросит вперёд, чего они крайне не любят.

Захлопали крылья тормозящих тварей, подняв тучи пыли и песка Дёрн, закрывающий обгоревшие проплешины, вроде бы не сдвинулся? Нет, ещё держится.

Вторая тройка дождалась, когда дракониры из первого звена слезут на землю и помашут руками. Показывая, что всё в порядке и можно садиться. И чего они сегодня такие осторожные? Не иначе накурились пыльцы хундской синей полыни, обостряющей реакцию, слух и зрение, но при чрезмерном употреблении дающей чувство некоторой неуверенности в собственных силах.

Но вот и эти наконец сели. Матвей, улыбнувшись двусмысленности, прогнал нарисовавшуюся в воображении похабную картинку с участием пиктийцев, драконов, винторогих кагулов и всех их родственников, как по мужской, так и по женской линии. Не стоит глумиться над будущими покойниками, даже если они пока ещё живы. Недостойно сие роденийского солдата. Если можешь убить — убей, если не можешь — всё равно убей, но не насмехайся. Или насмехайся, но осознавай в глубине души недостойность поступка. Иначе как-то не по-роденийски, то есть не по-человечески…

— Ну что, Твердята, — спросил старший десятник, выставляя взрыватель «грома небесного» на предельную дистанцию в пятьсот шагов, — к борьбе за светлое будущее готов?

— Всегда готов! — Свистопляс ответил старинным кличем роденийской пограничной стражи, ведущим происхождение из немыслимой глубины веков. — И козью морду им покажем!

Баргузин сидел в полуразвалившемся доме на самой окраине. Стволы станковой огнеплюйки чуть высовывались из окна и, казалось, принюхивались к окрестностям жадными до добычи хоботками. Как вышедшая на охоту гидра из пелейских сказок — хищная и прожорливая.

Еремей крепко сжимал рукояти ДШК, но глаза его были закрыты. Просто почувствовал где-то внутри непреодолимое желание закрыть их. Нет, даже не желание, острую потребность, которой не стал противиться.

— Эстерра эт меноэсс… — губы шептали непонятные слова на неизвестном языке. — Мор-р-р-та…

Назначенный вторым номером расчёта Ксаверий опасливо попытался отодвинуться в сторону, но был остановлен резким окриком, разительно отличающимся от обычно мягкого голоса бывшего профессора:

— Стоять! Куда собрался?

— Да мне тут надо…

— Перебьёшься!

Глаза всё так же закрыты. Зачем открывать, если зелёный светящийся ореол вокруг напарника виден, даже если тот находится за спиной? И пульсирующее внутри пограничника тёмное пятно страха. Не за собственную жизнь — чувство самосохранения у пограничника давно сгорело и подёрнулось пеплом, а страх подвести друзей в предстоящем бою. Да, на самом деле друзей — едва заметные, до звона натянутые нити тянутся ко всем без исключения и излучают тепло и беспокойства Ко всем, и к нему в том числе.

— Летар-р-р-а д'дэй…

Застучали в висках маленькие молоточки, а сердце вторило им, не успевая за стремительным темпом. Летят? Да, летят, кагуловы выродки.

Драконы виделись чёрными кляксами на синем фоне, и профессор был удивлён, что смотрит не глазами, а каким-то неведомым органом зрения. А может, и не зрения, что там позволяет глядеть сквозь стены, да ещё и затылком? Магия? Бред, нормальные роденийцы пользуются магией Владыки, данной ему Триадой, но не владеют ею. Иначе какая-то неправильность получается… как можно сравнивать простого учёного-книжника с…

Еремей поморщился — Владыка не любил звучных эпитетов и попытку подобрать их наверняка счёл бы оскорблением. Скромный он, даже данное при рождении имя засекретил до полной невозможности, предпочитая безликий титул.

— Ксаверий, приготовься.

— Уже летят?

— Нет, завтра к вечеру будут! — Баргузин с неожиданной злостью плюнул на кучу упавшей с провалившийся крыши черепицы и обернулся ко второму номеру. — Кристаллы наготове держи.

Пограничник отшатнулся и прошептал внезапно побелевшими губами:

— Ты… ты…

— Я! Причём уже давно я. Что случилось?

— Вот, — Ксаверий рукоятью вперёд протянул отполированный многими поколениями воинов боевой нож. — Посмотри сам.

— Не девка! — бросил профессор, но всё же взглянул на блестящее лезвие. — Мать, мать, мать…

С холодного металла на него смотрели безжизненные глаза чудовища в человеческом обличье — тусклое серебро проклинаемого всеми живущими Эрлиха Белоглазого.

— Еремей, так ведь это…

— Заткнись! Они уже над нами!

Два звена. Шесть драконов. Двенадцать пиктийцев. Против шестерых людей. Те, что приземляются сейчас на поле, они не люди. Не люди… нелюди!

Вспотели ладони, стиснувшие рукоятки станковой огнеплюйки, но сердце перестало отбивать дробь и стучит редко и ровно. И со зрением опять творится что-то неладное… Оно услужливо приближает картинку спешивающихся дракониров, рисуя красными пятнами уязвимые места их крылатых тварей. Не время. Пока ещё не время — первым должен выстрелить старший десятник. Ну что же ты медлишь, Матвей? Уже вторая тройка садится! Ну?

Фыркнул вышибный заряд «грома небесного», подняв тучу чуть красноватой пыли. Взрыв алхимической смеси нужен лишь для первоначального толчка, потом заточённое в рубашку из хрупкого пористого «свиного железа» заклинание начинает жить собственной жизнью. Короткой, всего в несколько мгновений, но подчинённой единственной цели — долететь и ударить. Мощь Владыки велика, и сгусток энергии внутри снаряда обладает подобием разума, позволяющего увернуться от огненных плевков всполошившихся драконов. А если одновременно три выстрела?

Матвею определённо уже который день ворожит удача — его «громобой» рванул прямо над головами попрятавшихся за тварями пиктийцев, осыпав тех множеством мельчайших осколков. Вообще это оружие предназначено для того, чтобы, пробив прочную драконью чешую, рвать внутренности летающих ублюдков, не давая возможности воспользоваться ускоренным заживлением. При таких поражениях никакая регенерация, будь она хоть трижды ускоренная, не помогает зарастить раны, и дракон умирает не столько от них, сколько от истощения.

Но сегодня важнее выбить всадников, и лучше издалека, не подходя ближе десяти шагов. Иначе беда — не заметишь сам, как станешь для колдунов лакомой пищей и аптечкой первой помощи. Высосут досуха, поправят здоровьечко… а осинового кола на сотни вёрст в округе ни одного не сыскать. Нет, лучше уж вот так.

Снаряд пограничного старшины упал с небольшим недолётом, но, как камушек от воды при игре в блинчики, отрикошетил от каменистой почвы и воткнулся в живот размахивающего руками пиктийца. Ну что же… замечательная кольчуга двойного плетения не удержала удар, а её кольца послужили славным дополнением к щедрой порции раскалённых кусочков металла. И тут же бухнул разрыв третьего заряда, выпущенного спрятавшимся на противоположной стороне поля Борисом.

Этот, как гигантским топором, снёс драконью голову, но силы бьющего почти в упор заклинания хватило на преодоление непредвиденного препятствия, и роденийский подарок, потеряв скорость, кувыркнулся под ноги орущим что-то колдунам.

Двух ударов сердца не прошло с момента выстрела, а в следующее мгновение загудел «Дырокол» профессора Баргузина. Еремей палил длинными очередями, будто в его ДШК вставлен сказочный Бездонный Кристалл. Он что, пьяный? Нет, это огненные шары пьяные — вместо того, чтобы, как всем нормальным разрядам из станковой огнеплюйки, лететь по прямой туда, куда их послали, безумные огоньки устроили хоровод вокруг ревущих в бешенстве драконов, а попав под струю изрыгаемого теми пламени, не развоплощались, как бывало обычно, а становились крупнее и ярче.

Вот их мельтешение ускорилось, затягивая в круг всё новых посланцев чокнутого профессора, слилось в сплошную полосу и рухнуло вниз.

— Что это было, Матвей? — вскочивший на ноги Свистопляс вытирал с лица желто-зелёную слизь, заменяющую драконам нормальную красную кровь, и погрозил кулаком в сторону полуразвалившегося домика на окраине села. — Еремей, морда учёная, ты что творишь, гад?

— Погоди, Твердята, а вдруг это не он? Вдруг драконы сами по себе раз — и… бабахнули?

Пограничник пнул оторванную драконью голову с вывалившимся набок синим языком и кивнул на усеянное бесформенными ошмётками поле:

— Сами по себе?

— Да.

— Бабахнули?

— Ага.

— И ты сам этому веришь?

— Но, кроме благостности и могущества Владыки, нужно верить хоть во что-то еще.

— Но не в сказки.

Барабаш сердито засопел, в глубине души признавая правоту Свистопляса. Но, как старший по званию, в том признаться не мог.

— Ладно, разберёмся. Драконью печёнку не хочешь поискать?

— В этом месиве?

— Ну и что? Вкуснейшая, говорят, штука. И раненым полезно — любые раны на раз заживляет. Да ещё одно свойство есть, — хотя рядом никого не было, Матвей оглянулся и что-то зашептал Твердимиру в ухо.

— Да ты что? — радостно изумился тот. — Точно на всю жизнь?

— А чего мне врать-то? — вопросом ответил старший десятник. — Один раз наешься печёнки от пуза и до глубокой старости пользуйся. И даже древним стариком, но с осторожностью. По-научному называется побочным эффектом, во!

— Ух! — старшина в предвкушении потёр ладони, но тут же опомнился. — А с Еремеем как же?

— А куда он денется, наш профессор? Никуда он не пропадёт, на запах жареного сам прибежит. Или ты думаешь, что учёным людям того-этого не требуется?

— А средство точно верное?

— Вернее не бывает! — подтвердил Барабаш. — На что спорим, что лет через тридцать половина пограничной стражи будет звать тебя папой?

— Четверть.

— Почему так мало?

— Я же здесь не один пограничник.

— Правильно! — одобрил Матвей. — Сам погибай, а товарища…

Договорить он не успел — длинная и острая сосулька размером с наконечник кавалерийской пики появилась из ниоткуда и ударила старшего десятника в грудь.

— Прекратить стрельбу! Живым ублюдка брать! — неожиданно сильный голос Еремея с большим трудом перекрыл фырканье огнеплюек и громкую ругань пограничников. — Прекратить!

На поле творилась вакханалия — кажется, так древние пелейцы называли свой самый разгульный, бестолковый и кровавый праздник. Или это были древние энейцы? Да какая разница. Всё равно ни тех и ни других давно нет в живых, в отличие от пиктийского колдуна, укрывшегося за магическим щитом от огненных шаров роденийцев. Бойцы во главе со старшиной Свистоплясом палили с ожесточением, совсем не жалея зарядов кристаллов, но не решались приблизиться к единственному уцелевшему дракониру, справедливо опасаясь боевых заклинаний имперского мага.

Тот, по всей видимости, сильно ранен, иначе бы пограничникам пришлось туго. В наездники драконов берут исключительно аристократов, а их с детства обучают работать из-за щита. В Пиктии лишь колдовство считается достойной благородного д'ора работой. И, в некоторой степени, торговля товарами вроде выдержанных вин, драгоценностей и рабов с Эриванских островов.

— Ерёма, ты совсем сдурел? — Твердимир выпустил ещё пару огненных шаров и обернулся к профессору. — Еремей, это ты?

Удивление старшины вполне объяснимо — вместо добродушного и слегка недотёпистого бывшего учёного, мишени для беззлобных подначек старшего десятника, перед ним стоял кто-то неуловимо знакомый, но совсем непонятный. Резко осунувшееся лицо, заострившийся нос, вдруг оказавшийся похожим на клюв хищной птицы, полностью седые волосы и глаза… Глаза без зрачков и белков, в которых тусклое серебро внезапно вспыхивает блеском живой ртути, а потом гаснет, прячась за неподвижным холодным льдом.

— Не стрелять, — прошептал Еремей, но именно этот шёпот был воспринят пограничниками как сигнал горна, трубящего выход из боя. — Не стрелять. Я иду.

Он шёл вперёд, не обращая внимания на вражеские заклинания. Ледяные копья необъяснимым образом пролетали мимо, шаровые молнии кружили над его головой на безопасном расстоянии и всё норовили вернуться к пославшему их, а попытка колдуна вскипятить кровь в жилах роденийца вызвала лишь приятное тепло и удивительную бодрость во всём теле. Замечательная штука, эта магия! Будто и не было долгих переходов по предгорьям, нескольких бессонных ночей, охоты на глорхийского шамана, уничтожения почти двух сотен кочевников… Мир стал прекрасен, и даже жаркое солнце на небе показалось не таким уж злым и палящим.

— А вот и гости пожаловали! — Еремей положил ладонь на переливающийся всеми цветами радуги щит драконира. Интересно, он ведь только что был совсем прозрачным. — Ты извини, что без приглашения, но ведь сам понимаешь…

Защита пиктийца пошла причудливыми разводами, совсем как мыльный пузырь, готовый вот-вот лопнуть. Негромкий хлипок… вот уже и нет ничего. И сразу же удар неизвестно когда оказавшимся в руке мечом по протянувшимся от колдуна невидимым щупальцам, внутренним зрением показанным как чёрные когтистые плети, усыпанные розовыми присосками. Может, на самом деле они совсем иначе выглядят, но так ли это важно?

— Не верещи! — сильным тычком в зубы профессор заставил противника замолчать. Но нет, почти сразу же тот вновь подал голос, но сменил тоскливый вой ужаса на обычные всхлипывания морально раздавленного человека. Ещё шакалы такие же звуки издают, когда на них наступит степной слон. — Говорить будем?

— Да, — драконир со страхом взглянул на угрожающе нависающего роденийца. — Да, господин.

Этого не может быть, потому что не может быть никогда, но это есть! Проклятый тёмный совсем нечувствителен к магии. Нет, не так, он чувствителен, но магия на него не действует. Мощнейшие заклинания, а конт Фергюс Брависсий справедливо входил в тридцатку сильнейших магов Империи, не доставали до странного человека. Создавалось впечатление, что комары представляют для неизвестного воина большую опасность, чем веками оттачиваемое боевое искусство.

И самое ужасное — родениец не только сожрал всю энергию, но и умудрился обрубить простым мечом каналы подпитки. Как от мухи отмахнулся.

— Что же ты молчишь, милок? — делано удивился Еремей. — Обещал соловьём заливаться и вот обманул. Это нехорошо.

На этот раз он не стал прикасаться к конту, просто сделал неуловимое движение, и Брависсий задохнулся от боли. От той самой боли, при которой смерть кажется далёким и недостижимым отдыхом. Боли, продолжающейся вечность и многие тысячелетия после вечности. Боль-жизнь, боль-судьба. Не уйти, не скрыться, не спрятаться в беспамятное блаженство.

— Вот оно как! — профессор вслушивался во что-то, слышимое только ему одному, и брезгливо морщился. В ощущении вывернутого наизнанку чужого мозга вообще мало приятного. — А это у нас что?

Поразительно, но в помойке, называющейся мыслями пиктийского конта, попадаются интереснейшие сведения! Владыка должен обязательно узнать о них. Дело за малым — найти способ передать. И как всё-таки жалко, что среди отбитых трофеев не нашлось шасса — пирамидки со встроенным кристаллом дальней связи. Ладно, повезёт в другой раз!

— Ну ты и везучий! — Свистопляс ощупывал старшего десятника со всех сторон и никак не мог поверить, что тот остался в живых после пойманного грудью ледяного копья. — Вот же вы с Еремеем два сапога пара, и оба на одну ногу! Матвей, признайся, ты тоже… того?

— Что значит того? — возмутился Барабаш, стягивая через голову порванную кольчугу. — Если какая-то сволочь сомневается в моей нормальности…

И опять не успел договорить — толстая тетрадь в твёрдой кожаной обложке выпала из пришитого к поддоспешнику кармана, видимо, зацепившись за повреждённые кольца, и шлёпнулась к ногам. Ветерок тут же воспользовался моментом и зашелестел страницами, исписанными неровными, с многочисленными исправлениями и зачёркиваниями строчками. Старшина нагнулся, но был остановлен резким окриком:

— Не трогай!

— И не собирался, — Свистопляс сделал вид, будто заинтересовался красивым камешком. — Слушай, Матвей, а что там?

— Тебе не всё ли равно? — Барабаш бережно поднял тетрадь, спасшую его жизнь, и осторожно погладил края рваной дыры. — Почти половину листов насквозь, сука… Вот же гнида пиктийская!

— Ну всё-таки? — не отставал Твердимир.

— Стихи там. Мои, — старший десятник внимательно осмотрел пограничников, готовый дать в рыло каждому, у кого увидит хоть тень улыбки.

Улыбающихся не нашлось. Но всё испортил появившийся со спины профессор Баргузин:

— Триада хранит дураков и поэтов, Матвей! А чтобы легче хранить, оба состояния души часто совмещают. Извини, брат, это судьба!

ГЛАВА 5

Огромные поленья драгоценного кайенского белого дуба полыхали в камине, давая столь необходимое в вечном тумане столицы тепло. Горит благородное дерево, за одно полено которого пиктийскому виллану нужно было бы работать года три. Только зачем это обычному виллану? У говорящих животных, от темна до темна копошащихся в земле, нет чувства прекрасного. Быдло не способно оценить всю прелесть замысловатой игры язычков пламени и тонкий аромат древесины, впитавшей соль и солнце далёких островов.

На столике — игристое легойское в кубках тонкого стекла, оправленного в красное золото Гийони. Юный паж застыл в почтительном ожидании. Сколько ему? Десять? Двенадцать? Благородный неудачник из хорошей семьи — в его возрасте многие уже ведут дракона в атаку и упиваются могуществом боевых заклинаний, впервые испробованных на противнике. Этот бездарен. Так бывает — среди аристократов иногда рождаются лишённые дара уроды с древней, но бесполезной кровью в жилах. До эпохи Альбина Великого таких попросту убивали, но с тех пор милостью Благого Вестника общество стало добрее. Пусть живут и приносят хоть какую-то пользу.

— Прошу простить за дурные вести, великодушная мониа, — эрл Эрдалер склонил голову, не вставая с кресла.

Наедине можно пренебречь древней привилегией стоять в присутствии Повелительницы. Это всё ничего не значащие условности. Правда, называть императрицу по имени лорд-протектор не стал, хотя о помолвке было объявлено ещё во время Большого Смотра, ставшего прелюдией к вторжению в Родению.

— Говори, Филиорн, — в голосе усталость и шорох осыпающегося инея. Война дорого обходится Элизии Пиктийской. — Говори.

— Наши войска намертво застряли на подступах кроденийской столице, великодушная мониа, а мои источники в Цитадели сообщают, что Владыка справился с болезнью и постепенно набирает былую мощь.

— И что же? — тонкая бровь на бледном лице вопросительно изогнулась. Показательно — обычно императрица невозмутима. — Насколько я помню, шахты энергетических кристаллов захвачены в первые недели войны. Сейчас вам противостоит вооружённый копьями и мечами сброд. Разве не смешно — вилланы с палками и длинными ножами сдерживают напор имперских магов?

— Всё не так просто, — лорд-протектор говорил негромко, но решительно. — Роденийцы выходят из положения, заменяя энергию алхимией. Гэльский полк огневой поддержки потерял двадцать семь драконов, сбитых стрелами огромных арбалетов.

— Оружие голытьбы.

— Да, но если полый наконечник снаряжён гремучим студнем… А глорхийскую пехоту рвёт в клочья заложенными на дорогах минами, и мы не в состоянии их обнаружить. Там нет ни магии, ни энергии. Даже малой толики.

— Всегда можно послать вперёд других. С каких пор ты стал жалеть кочевников, Филиорн?

Эрдалер мысленно послал глупую бабу к Эрлиху Белоглазому, но вслух постарался объяснить предельно вежливо:

— Лето закончилось.

— Я знаю.

— Сезон штормов не позволит перебросить подкрепления не то что вовремя, а вообще. Захват части портов северного побережья Родении не принёс стратегической выгоды. От ста тридцати тысяч задействованных в войне глорхийцев осталась едва ли половина, и потери увеличиваются с каждым днём. Разбить противника в приграничных сражениях — мало, нужно ещё и контролировать его территорию. Кто из благородных д'оров добровольно согласится сидеть в тылу, когда с поднявшегося в небо дракона уже видны стены роденийской Цитадели?

— Отправь приказом.

— Ещё хуже.

— Почему?

Лорд-протектор нервно дёрнул щекой и горько усмехнулся:

— Потери среди дракониров в нашем тылу ещё больше. Вы думаете, великодушная мониа, я не приказывал? А теперь сам не хочу этого делать — они пропадают бесследно.

— Что, совсем?

— Бесследно и означает совсем. Причины пока не выяснены, но посланные на поиск звенья тоже не возвращаются.

— Сколько?

— Пятьдесят четыре.

— Восемнадцать троек?

— Да, великодушная мониа. И если учесть, что меньше шести драконов одновременно не вылетают, то мы имеем дело с чем-то мощным и страшным.

— Тёмные не могли изобрести новое оружие?

— Могли, — согласился Эрдалер. — Но они бы в первую очередь использовали его при обороне своей столицы, а не отправили в забытые Благим Вестником предгорья. Тем более они не смогут протащить его незаметно на занятую нашими войсками территорию — судя по результатам, это что-то огромное и внушительное, гораздо больше пресловутых «Левиафанов».

Теперь настала очередь Императрицы поморщиться — расположенные у границы бронеходы попортили немало крови наступающей пиктийской армии, и лишь недостаток боеприпасов и кристаллов для двигателей заставлял экипажи сжигать железных черепах и уходить с позиций. Тогда войска вторжения потеряли три с лишним сотни драконов, половину от общих потерь за всё прошедшее с начала войны время.

Позже это аукнулось и тем и другим — обозлённые имперцы не брали пленных, тем самым лишив себя возможности пополнять запасы энергии сразу после боёв. Пришлось вмешиваться и Высочайшим указом прерывать порочную практику, из-за чего до сих пор злобно косятся требующие мести родственники погибших. Какая им разница, если взятые в плен роденийцы умрут чуть позже, но послужат правому делу?

— Твои источники могут как-то объяснить ситуацию, Филиорн?

Лорд-канцлер развёл руками, что выдавало крайнюю степень раздражения:

— Они не Благой Вестник, чьё учение верно и потому всесильно. Мои источники — обычные люди, великодушная мониа, и не могут проникнуть в мысли Темного Властелина.

— Красного…

— Что?

— С некоторых пор он предпочитает называть себя Красным Властелином. Об этом твои источники не сообщили? — в голосе Элизии Пиктийской проскользнули нотки злорадства. — Что это может означать, Филиорн?

— Только одно — при очередном замещении у старика окончательно выбило остатки мозгов, — эрл предпочёл не заметить камня в свой огород, но не удержался от язвительности в адрес отсутствующего противника. — После этих замещений всегда что-то происходит. И в большинстве случаев очень неприятное для нас.

— Да, — согласилась императрица. — Я читала в «Хрониках Ильдара Безземельного» о временах, когда граница с тёмными проходила чуть ли не под окнами императорского дворца.

Лорд-протектор опять поморщился — в Пиктии не любили вспоминать о поражениях. Более того, упомянутые «Хроники» существовали в единственном экземпляре, и об их наличии в библиотеке Повелительницы знали не более пяти человек. Империя должна жить славой побед, тем более с появлением Благого Вестника, даровавшего Альбину Великому власть над драконами, дела удалось значительно поправить и выбить роденийцев с полуострова.

Что готовит это перерождение Тёмного Владыки? Какие беды принесёт он Империи? Собственно, уже принёс, если не лгать самому себе. И застрявшая в тот момент, когда всё предвещало победу, армия — наглядное тому подтверждение.

— Мы должны усилить бомбардировки Цитадели, великодушная мониа, — Эрдалер осторожно опустил сжатый кулак на столик, что обозначало сильный гнев. — Мы втопчем их в дикость!

— Разве имперские алхимики изобрели что-то похожее на гремучий студень, Филиорн? И почему я узнаю о таком важном событии в последнюю очередь?

— Нет, пока не придумали. Но разбрасываемые драконирами железные стрелки с ядом не такой уж плохой заменитель — гремучий студень производит разрушения, а нам всё достанется нетронутым.

Хорошая мина при отвратительной игре… Алхимией занимались лишённые дара неудачники вроде вот этого пажа, и, несмотря на щедро сыплющееся золото, успехами они похвастаться не могли. Потом летели головы с плеч шарлатанов, опять выделялись значительные средства… чтобы через какое-то время история повторилась. И всё меньше находилось желающих отправиться на площадь Седого Утра после всего лишь пары лет беззаботной жизни.

Несколько веков назад вроде бы повезло — удалось захватить роденийского мастера и с помощью некоторых не самых аппетитных мероприятий добиться согласия поделиться секретом. Он и поделился… приготовил зелье — много приготовил, кстати сказать — и подробно объяснил все действия внимательно записывающим ученикам. Но кто же знал, что получившееся вещество окажется настолько нестойким? Наверное, только сам мастер и знал… и злорадно хохотал, наблюдая с небес за разгребающими развалины императорского дворца пиктийцами.

Новый Повелитель построил новый дворец, а среди огороженных забором руин до сих пор светятся по ночам зловещие синие огни, напоминая о коварстве проклятых роденийцев.

— Значит, бомбардировки? — лицо императрицы стало задумчивым и отрешённым. — Владыка не захочет ответить чем-нибудь подобным?

— Это из области фантазий, дорогая! — Эрдалер наконец-то позволил себе вспомнить, что сидящая напротив красивая женщина в ближайшем будущем станет его женой. — Тёмные ничего не смогут сделать. Мы отрезали их от моря, а везти десант с южного побережья станет изощрённой попыткой самоубийства. В сезон штормов ни один корабль не обогнёт почти половину обитаемого мира.

В словах лорда-канцлера чувствовалась твёрдая убеждённость, и пиктийская повелительница с ним согласилась. Действительно, вытянувшейся на большую часть материка Родении требуется подождать полгода, прежде чем начать представлять хоть какую-то угрозу Империи с моря. Бешеные зимние ураганы надёжно защитят полуостров от нападения, а горы закроют от ветров патрулирующие небо и прибрежные воды драконьи тройки. Даже если среди тёмных найдутся безумцы… Нет, не найдутся.

— Ураганы не помешают штурму Цитадели?

— Нисколько. Дующие с осени до весны южные ветра упираются в Синский хребет, и почти над всей Роденийской равниной стоит хорошая погода. Проклятые отродья тьмы нашли удачное место для своей страны.

Императрица оценила шутку благосклонным взглядом.

— Тогда, может быть, стоит перебросить на подкрепление шесть полков из охраны побережья?

Эрдалер улыбнулся — щедрое предложение превосходило самые радужные его надежды. Тысяча двести драконов. Две тысячи четыреста боевых магов. И пусть многие из них ещё ни разу не принимали участия в штурме больших городов, а некоторые вообще не покидали пределов Пиктии, полки окажутся весьма неприятным сюрпризом для тёмных. Невелика наука — пролететь над Цитаделью вне досягаемости арбалетных стрел и высыпать маленькие, но от этого не ставшие менее смертоносными подарки. А с огневым налётом можно подождать. И с охраной побережья…

От кого охранять? От роденийцев, забери их Эрлих Белоглазый? Не смешите — загнанный в угол зверь если и сможет укусить, но не на таком громадном расстоянии. Как там они сами говорят — «Видит око, да зуб неймёт»? А тут и не видит, и не достаёт.

— В вас пропадает талант великого полководца, великодушная мониа! — эрл вновь перешёл на официальный тон. — Шести полков достаточно. Разрешите выполнять?

— Иди, Филиорн, — злая улыбка тронула холодные губы императрицы. — Иди и убей всех! Такова моя воля!

В Родении продолжалась жизнь. Жизнь, подчинённая одной цели — победить. Насчёт выжить уже никто не задумывался, особенно здесь, в военной школе, что на окраине городка с мирным названием Зелёный Мыс.

Утренняя пробежка только с точки зрения сотника должна была придать бодрость телу и твёрдость духу. И если с последним более чем в порядке, всё же здесь собрались добровольцы, то с бодростью командование немного прогадало. Забег на восемь вёрст под холодным дождём выматывает больше, чем остальные занятия за весь день, и к вечеру остаётся только одна мысль — спать, спать и ещё раз спать.

Ходят слухи, будто где-нибудь через месяц организм привыкнет и начнёт получать удовольствие от диких нагрузок, но в это верится с большим трудом. И главная тому причина — нереальность срока. Нет этого месяца. Не предусмотрено приказом. Три недели на подготовку — и вперёд, в небо!

Небо! Неужели на самом деле можно взмыть ввысь не на крылатой пиктийской твари, а вот на таком, хрупком на вид сооружении из тонких реек, проволоки и покрытой лаком ткани? Не верится… Вернее, хочется поверить! И хочется посмотреть на землю сверху, увидеть падающие на имперских колдунов бомбы, отомстить за тех, кто навечно остался лежать на роденийских полях. Месть стоит жизни!

Да, здесь собрали добровольцев, решивших рискнуть ради возможности нанести удар по пиктам. Командование предупредило честно — произойдёт чудо, если с задания вернётся хотя бы каждый двадцатый. И пусть! Какой смысл существовать, когда семьи остались на захваченной имперцами территории? И ещё никогда не было случая, чтобы… Их больше нет! С этим можно смириться, но жить с этим невозможно. Да и не нужно, если по правде сказать.

— Рядовой Кочик! — грозный рык проводящего занятие сотника вырвал добровольца из власти размышлений и воспоминаний.

— Я! — Михась подскочил с лавки и с некоторым недоумением посмотрел на преподавателя.

— Не спать, рядовой Кочик! — сам сотник выглядел свежим и бодрым, будто не месил вместе со всеми рыжую глину по периметру учебного лагеря. — Расскажи-ка мне, рядовой, о действиях по удержанию курса при сильном боковом ветре.

— А-а-а… — скорее всего, это изучали вчера, но Михася угораздило на сутки попасть в кухонный наряд. За дело, конечно, но зачем спрашивать о том, на что не получишь ответа? — Не знаю, товарищ сотник!

Обращение «товарищ» появилось совсем недавно, но прижилось в роденийской армии молниеносно.

— Правильный ответ. Этого вообще никто не знает, кроме учёных механиков, поэтому не будем забивать голову всякой ерундой. Если нам сказали, что на планере устанавливается некий «автопилот», то так оно и есть. Всё понятно?

— Да, то есть нет!

— Что ещё?

— Тогда зачем лететь людям, если этот, автопилот который, всё сделает сам?

— А вот это тема нашего сегодняшнего занятия. Садись, рядовой Кочик.

Преподаватель сдвинул в сторону занавеску, скрывавшую развешанные на стене плакаты, и взял указку. Михась вздохнул и достал из сумки толстую тетрадь с пронумерованными и прошнурованными листами. Их выдали секретчики каждому добровольцу в самом начале обучения и строго предупредили о последствиях утери или порчи. Потеряешь тут, как же — после занятий записи изымались и до утра складывались в железный шкаф со стенками толщиной в четыре пальца. Перестраховываются товарищи из конторы Всевидящего Ока.

Точно перестраховываются — сотник не раз со смехом говорил, что эти тетради не прятать нужно, а использовать как мощнейшее средство для введения противника в заблуждение. И в чём-то он прав — щедро разбросанные кляксы и торопливые сокращения не только великолепно зашифровывали текст, но и в некоторых случаях полностью меняли его смысл. А что делать, если руки привыкли не к письменным принадлежностям, а к рукояти меча или рычагам «Левиафана»?

— Ну, так вот, — указка упёрлась в планшет на стене. — Планер состоит из…

А схема больше напоминала разрезанного вдоль тюленя, чем летательное средство. И такие забавные причиндалы под хвостом… Самец, однако!

— Кочик, аблизьян эриванский, а ну повтори, что ты сказал?

— Что, товарищ сотник? — Михась подпрыгнул и застыл по стойке «смирно». Ну вот, опять подвела дурная привычка думать вслух.

— Кагул винторогий тебе товарищ! — рассвирепел преподаватель. — Два наряда на кухню!

— Есть два наряда!

— Отставить есть кухню! Три круга по периметру!

Доброволец вздрогнул, но нашёл в себе силы спросить:

— Разрешите выполнять?

— Не сейчас! — рявкнул сотник. — В свободное от занятий время! Садись, рядовой Кочик!

Михась плюхнулся на лавку и опять тяжело вздохнул — свободным временем называли короткий промежуток от отбоя до подъёма, пару раз за ночь прерываемый построением по тревоге. А три круга по восемь вёрст будет… очень грустно будет. И что этот кровопийца лютует? Разве так готовят людей к подвигу? Где торжественная музыка и напутствия прекрасных юных дев? Где речи и цветы? Нет, усиленный паёк никак не сможет всё это заменить.

Между тем злой дух, по недоразумению носящий высокое звание сотника роденийской армии, продолжал рассказывать об устройстве планера:

— Вот здесь под крыльями и в хвостовой части располагается вовсе не то, о чём подумали некоторые замученные длительным воздержанием рядовые, — злыдень сделал паузу. — Там закреплены ускорители, наличие которых даст вам шанс вернуться домой. Предупреждаю — после старта полёт осуществляется с попутными потоками воздуха, и лишь после выполнения задания нужно развернуться на обратный курс и включить эти самые ускорители. Понятно, что зелья в них не хватит на всю дорогу, но алхимическая тяга позволит преодолеть встречный ветер и перевалить через Пиктийский хребет. Всем понятно?

Ну что тут непонятного? Выходишь на цель, дёргаешь за маленький красный рычаг, разворачиваешься, дёргаешь за большой красный рычаг. А потом ждёшь, когда тебя сожгут патрульные драконы. Проще простого! Да и пусть сожгут. Что теперь, из-за такой малости не лететь?

Вот только бы поскорее закончились занятия в помещении. Надоело! В воздухе, когда не будет стоящего над душой сотника, вот тогда Михась себя покажет! Обещают дня через четыре… долго. А шесть планеров уже привезли! Ну что стоит командованию начать полёты прямо сейчас? Нет, чем выше звание, тем меньше в человеке человечности остаётся, однозначно.

Удивительно, но четыре дня промчались быстро. Обычно ждёшь-ждёшь чего-то, а оно всё никак не приходит, а тут… Утром подскочил по требовательному зову горна, после пробежки с трудом проснулся, посидел над раскрытой тетрадью, и вот уже обед, злонамеренно совмещённый с завтраком. А потом опять учёба, и до ужина рукой подать. После него ещё порция знаний, а там и долгожданный отбой. И ночных тревог совсем не стало. Это что, жизнь начала налаживаться?

В знаменательный день подъём протрубили намного позднее обычного, и слегка ошалевших от невиданной щедрости добровольцев строем повели в столовую. Жрать с утра? Немыслимое по нынешним временам, но очень приятное дело.

Едва расселись за столы, как всё тот же до тошноты надоевший сотник вышел в центр просторной залы и толкнул речь. Да, начальству без речей никуда…

— Товарищи курсанты! Да, не удивляйтесь, в приказе Владыки о переводе всех участников бомбардировки на вновь утверждённые нормы довольствия лётного состава вы названы именно так. Я не знаю, что это слово обозначает, но если хоть одна сволочь посмеет опозорить высокое звание… Да, высокое, товарищи! — тут преподаватель резко подобрел и добавил мягко и почти ласково: — Сегодня первые полёты. Не подведите, сынки…

Завтрак прошёл в сосредоточенном молчании. Говорить не хотелось, а вечный аппетит куда-то пропал. Когда просыпались, он был, причём зверский, но сейчас сбежал. Это аппетит боится первого подъёма в небо? Точно он, больше некому! Сидит где-то глубоко-глубоко, носа не показывает и дрожит так, что отдаётся в руках и коленях. Вот мерзавец!

Михась вяло ковырял ложкой в тарелке, куда подобревшие кашевары навалили целую гору безумно дразняще пахнущего мясного рагу, но через силу заставлял себя сначала жевать, а потом проглатывать. Еда — это сила, а сил сегодня потребуется много. Гораздо больше, чем на круги по периметру лагеря. Кстати, вчера их было уже четыре.

На лётном поле курсантов ждали. Их ждали хмурые механики у катапульт, шестёрка блестящих от падающей с небес воды планеров и потерявший случайную ласковость сотник.

— Пришли, орёлики? Всё, хватит ползать, настала пора отращивать крылья! — он окинул строй добровольцев многообещающим взглядом. — Рядовой Кочик!

— Я, товарищ сотник!

— К машине.

ГЛАВА 6

Чуть подрагивала в темноте стрелка, указывающая направление, и давно стих свист срывающегося с кончиков крыльев воздуха. Планер встал на курс, и можно чуточку расслабиться, совсем немного, а то заснёшь в звенящей тишине полёта и упустишь из виду парящий на расстоянии локтя от лица артефакт. Тогда всё… Он как-то завязан, нет, не завязан… настроен на состояние управляющего аппаратом лётчика и при потере сознания самоуничтожается. Глупый камень может и на сон отреагировать — глупый же, ему-то что.

О подобной возможности предупреждал преподаватель в последний день обучения. Голос сотника сразу стал каким-то виноватым, и не верить ему не было никаких оснований. Указатель обязательно самоуничтожится, причём, со всей вероятностью, прихватит с собой лётчика. Оно и к лучшему — пусть так, чем попасть живым в руки пиктийцев.

И всё равно сейчас легче, чем первые четыре часа полёта. Прекратилась жуткая болтанка над горным хребтом, с севера именуемым Пиктийским (имперцы от скромности никогда не страдали), а с южной, с роденийской стороны — Калейским, по имени древнего народа, жившего здесь когда-то. Вот в болтанке пришлось туго — рука сама собой тянулась к рычагу включения алхимических ускорителей, и большого труда стоило её удержать. Да, готов погибнуть, для того и вызвался добровольцем, но если есть шанс вернуться и продолжить бить врага… Ускорители тот шанс давали.

Здорово помог сюрприз, приготовленный на месте старта — вместо запуска катапультой им предложили использовать изобретение роденийских мануфактур. Вернее, вместе с катапультами, так как надоевший в учебном лагере сотник, вдруг оказавшийся младшим воеводой с весьма многообещающим знаком ока на форменной накидке, произвёл какие-то расчёты и посоветовал изобретателям отправиться в задницу к винторогому кагулу.

Так и взлетали — сначала по старинке, потом, удачно поймав поток восходящего воздуха, долго кружили с набором высоты и лишь на подходе к горам включили так называемые двигатели. Вроде простая хреновина, формой напоминающая выросшую в человеческий рост дыню и закрепленная под брюхом планера, а как выручила! Ощущения смешные — шипит, плюётся, пердит прямо под сиденьем… Чего мудрецы туда напихали? Не иначе отожравшихся гороховых слизней, предварительно вымоченных в уксусе.

Михась улыбнулся удачной шутке и плавно сдвинул ручку управления. Хитрый механизм послушно качнул крыльями, но указатель предупреждающе засветился красным — что, мол, делаешь, придурок? Или он не ругается? А чего это у нас внизу?

А внизу всё спокойно, то есть темно, как в желудке эриванского аблизьяна. Кое-где точки огоньков, наверное пиктийские вилланы при свете факелов воруют остатки урожая с господских полей. Или просто отрабатывают барщину. Они ведь эти… как их там… в школе ещё говорили… А, вспомнил, крепостные! Рабы, короче. Питаются лебедой, крапивой, брюквой и разваренным в воде овсом. А аристократы питаются ими. Тьфу, пакость!

Кстати, если плюнуть сверху, то можно в кого-нибудь попасть? Нет, не долетит… Значит, и не нужно, лучше песню спеть, тем более один, и отсутствие голоса со слухом не вызовет негодование неблагодарных слушателей.

Звёзды падали нам под ноги,

Мы ходили по ним босиком.

Звёздами выстланные дороги

Нас уведут далеко-далеко. [1]

Артефакт способностей Кочика тоже не оценил и запульсировал ярко-алым. Михась спохватился — к Эрлиху песни, у драконов слух такой, что степные ушаны обзавидуются. Эти твари способны отличить писк мыши в норке от свиста суслика за восемь вёрст, а он орёт на всё небо в полной тишине. Ну не дурак ли? Пиктийские патрули наверняка в воздухе, и ночь для них не такая уж большая помеха. Пары-тройки звеньев хватит, чтобы от роденийского отряда оставить рожки да ножки. И это в лучшем случае, в худшем же вообще ничего не оставят — сядут и с аппетитом сожрут упавших. Нет, нам такие песни не нужны!

А внизу опять темно. Специально выбирали день, вернее ночь, когда не восходят обе луны. Такое бывает примерно раз в три месяца, и вот подгадали… Астрономия есть точная наука, как говорил оказавшийся младшим воеводой сотник.

Летящих где-то неподалёку товарищей тоже не видно и не слышно, хотя устройство дальней связи настроено на приём на общей волне, а кристалл повышенной ёмкости гарантирует бесперебойную работу в течение трёх недель. Командиры чудят… о каких неделях может идти речь? Наверное, по-другому не получилось — в Родении всё принято делать с запасом прочности. Даже если вот на этот планер посмотреть… С виду — плод свального греха воздушного змея со сковородкой и этажеркой, но пропитанная лаком ткань не боится огня, а тонкие планки силового набора изготовили из авивского дерева, по лёгкости спорящего с утренним туманом. И оно тоже не горит. Хорошее утешение! Как раз для запекаемого в глине гуся — не потеряешь ни одной капли питательного и полезного жира.

— Отставить смех, рядовой Кочик! — Михась одёрнул себя голосом преподавателя, которому за время обучения научился подражать, по мнению товарищей по несчастью, почти в совершенстве. — Молчать, я спрашиваю! Миллион нарядов вне очереди!

Удивительно, но самовнушение помогло и даже немного успокоило. За шуткой всегда можно спрятать страх. Спрятать и сделать вид, что его и не было никогда. Руки подрагивают? Не городите ерунды, это от напряжения. Сердце громко колотится? И опять вы неправы — на высоте просто трудно дышать, вот оно и торопится гонять кровь. И про бледность не надо, договорились?

Огромный город, вытянувшийся по обеим сторонам широкой реки, просыпался. До рассвета ещё далеко, если можно назвать рассветом сменяющие темноту вечные сумерки, но столица Империи потихоньку оживала. Пекари растапливали печи и осматривали замешенное с вечера тесто, чтобы утром на стол любого желающего попала тёплая булка с хрустящей корочкой, водовозы торопились заполнить бочки, чуть выше их по течению золотари сливали в Эмду содержимое своих бачков… Всё как всегда, порядок вещей установлен много веков назад, и нет смысла в его изменении. Чинно и благопристойно, как и подобает почитателям Благой Вести. Пусть тёмные бегают и суетятся, Эрлих их раздери.

Этот город давно не видел солнца. Настолько давно, что даже глубокие старики не помнят, хотя в столице есть люди, дожившие до сорока лет! Среди простых горожан, разумеется. Аристократов и тремя сотнями не удивишь, на то и маги, но и они вряд ли застали времена без Вечного Тумана. Императоры ещё при Альбине Великом благословили вилланов Пиктии, стянув в столицу всю непогоду, а вилланам предоставили возможность жить и работать под солнцем. Так говорят служители Благого Вестника, а уж кому знать правду, как не им?

В проклинаемой же Родении утверждают, будто бы светилу попросту противно смотреть на утопающие в жидкой грязи и пахнущие плесенью улицы. Врут! Тёмные всегда врут! От зависти! Ситэ настолько красив и великолепен… Особенно дворец императрицы! Вы просто не умеете смотреть в тумане, господа!

Михася красоты не интересовали, а вонь если и есть, то на высоте не чувствуется. И плевать на запахи, лучше бы кто подсказал, где тут этот питомник? Артефакт молчит, будто помер, лишь покачивается и постепенно наливается красным свечением, сперва малиновым, как меч перед закалкой, потом ярче и ярче. Просит приготовиться? Хорошо бы так…

За спиной полыхнуло молочно-белым. Туман не дал толком рассмотреть вспышку — сам озарился изнутри, скрывая работу ушедших на дворец лётчиков-добровольцев. Ещё… и ещё… Где четвёртый? Эх, ребята…

Неожиданно запищала стрелка. Михась не успел подивиться на издающий мерзкие звуки артефакт, как тот перевернулся и показал вниз. Цель! Вот момент, ради которого стоило вытерпеть мучения учебного лагеря и после которого жить уже необязательно. Хочется, но это второстепенно.

Щёлкнули замки, отправляя в недолгий полёт одну-единственную бомбу, спрятавшую внутри себя тысячи маленьких солнц. Ну что, милые маленькие твари, не желаете ли погреться? И кто сказал, будто роденийцы не любят драконов? В жареном виде — завсегда!

Планер подбросило поднявшимся почти на две версты воздушным кулаком, а на земле… Звено Кочика дошло до цели в полном составе, и четыре подарка упали почти одновременно. Огонь плавил стены старинной крепости, приютившей драконий питомник, растекался по ямам с самками, забирался в клетки с молодняком, съедал огромные кучи с дозревающими в навозном тепле яйцами…

Теперь уходить — взбесившийся артефакт уже указывает обратный курс, и остриё стрелки уткнулось чуть ли не в нос. Заложить вираж, благо бушующий пожар позволил сделать это со значительным набором высоты, и…

— Пиктийцы, Миха! — крик из переговорного устройства больно ударил по ушам, прокатился холодком по спине и провалился куда-то в пятки. — Одно звено сверху!

Пламя разогнало туман достаточно, чтобы Кочик увидел падающую с высоты тройку драконов. Твари сложили крылья и падали, падали, падали… с невероятной скоростью увеличиваясь в размерах.

— Я отвлеку, сматывайтесь! — Михась рванул ручку управления, уводя планер от огненных плевков, и выругался. Те, что пикируют на него, плеваться не могут, так как встречным потоком всё забьёт обратно в глотку. — Ребята, тут ещё есть!

Да, второе патрульное звено заходило снизу. Сейчас неторопливо выберут цели и попросту зажарят безоружных лётчиков. Артефакт почти почернел и начал опасно потрескивать… Реагирует на чуждую магию? А вот это, пожалуй, выход!

— Вот я вам ужо, ящерицы!

Не успел — планер с двойкой на хвостовом оперении рухнул на летящих в плотном строю пиктийцев и исчез в ослепительной беззвучной вспышке. Вот как она выглядит, самоликвидация указателя… Падающие сверху драконы захлопали крыльями, сбрасывая скорость, но им наперерез…

— Что ты делаешь, гад?

— Так надо, Миха! Живи!

Ослеплённый близким взрывом, Кочик прикрыл глаза ладонью. Горячее и мокрое обожгло пальцы… Слёзы тоже кровь войны. Мужчины не плачут, они проливают кровь… хотя бы вот так…

— Кто ещё живой?

— Частично… — голос из переговорника прозвучал еле слышно. — «Тройка» на месте, командир.

— Максим?

— Пока я, — лётчик с «тройки» застонал. — Но ещё недолго.

— Что случилось?

— Драконий плевок… всё дымится… больно… Извини, Михась, сил нет терпеть… больше не могу…

Тумана почти нет — уступил одновременной атаке огня и поднимающегося над горизонтом солнца. И вспыхнуло ещё одно, прямо в нагромождении зданий речного порта.

Много позже, уже после войны, младший сотник Михась Кочик узнал, что планер рядового Максима Лихолёта таранил центральные имперские склады с запасами хлеба нового урожая. Пожар перекинулся на неразгруженные баржи, на ледники с замороженным заклинаниями мясом, добрался до хранилищ древесного угля и земляного масла… И в ушах седого двадцатилетнего лётчика вновь зазвучали последние слова товарища:

— …больше не могу.

Это не так! Ты смог больше других! Вечная слава и вечная память…

Шесть часов полёта не проходят даром — руки болят, спина тоже болит. Ноги время от времени сводит судорогой. Сиденье уже не кажется мягким, а больше напоминает раскалённую сковородку. Хорошо ещё, что перед полётом и во время его запретили много пить — лучше ворочать во рту пересохшим языком, чем… Ладно, не будем о грустном, после посадки можно распотрошить неприкосновенный запас. А уж там найдётся вода. И жуткий холод донимает.

Под крылом заснеженные вершины Калейского хребта. Интересно, как драконы через него перелетают? Хотя с пиктийцев станется попросту выставить магический щит, предохраняющий от стылого ветра, и под его прикрытием греться изнутри золотистым легойским. И что они находят в той кислятине? Ракии бы сейчас пару глотков. Да что говорить, даже спиритус вини денатурата из университетской лаборатории подойдёт: теплый, вонючий и с мухами.

Тихо как стало. Отработал ускоритель? Да, так оно и есть — восьмая по счёту алхимическая трубка самостоятельно отстрелилась, уменьшая вес планера, и полетела вниз, оставляя дымный след. Эта последняя, больше нет. Уже неважно, уже перевалил. Скорость резко упала. Тоже не беда, теперь торопиться некуда, он почти дома, и это почти очень даже считается!

Михась покрутил головой, разминая затёкшую шею, и заодно осмотрелся. Слева, почти на пределе видимости, на фоне вечных снегов выделялись две медленно ползущие точки. Свои? Наверняка, потому что на пиктийских тварей артефакт бы отреагировал. Хорошая, кстати, штука. Надо будет попробовать после приземления забрать стрелку с собой. Точно! Оставлять жалко, а как предупреждающий об опасности амулет вполне сгодится. Заодно послужит оружием последнего «прощального привета». Решено, забираем!

А пока стоит рискнуть и связаться с товарищами. Они молчат, но это же не повод оставаться одному на захваченной колдунами территории? Втроём всяко сподручнее.

— Я «пятёрка-первый», я «пятёрка-первый»! Кто там крадётся? Ребята, слышите? Я «пятёрка-первый»!

— Михась, ты? — донеслось из переговорника.

— Нет, это младший воевода Логгин Ватутинка в парадной накидке собственной персоной!

В ответ жизнерадостное ржание — об особом внимании преподавателя к успехам рядового Кочика вряд ли кто позабудет.

— Жив, лётчик-залётчик?

— Я?

— И ты тоже! Здесь «четвёрка-второй» и «четвёрка-третий».

Четвёртое звено было послано на бомбардировку верфей, расположенных ниже Ситэ по течению Эмды. Возвращаются вдвоём… плохо.

— Как отработали?

— Порядок, никто не жалуется. Ты один?

— Да, — Михась сглотнул появившийся в горле комок. — Попали под две тройки драконов. А у вас?

— Надеемся, что без потерь. Пиктийцев не видели, но Марк с Янеком куда-то пропали сразу после атаки.

— Понятно. Когда садиться будем? Я долго не выдержу.

— Да хоть сейчас, только площадку подходящую нужно найти. Как раз и ребят подождём.

Они не знали, что ждать больше некого. Совсем некого.

Пламя взрыва лизнуло крыло слишком низко опустившегося планера. Негорючая ткань обшивки на самом деле не загорелась, она плавилась. И не только она… С рёвом вспыхнули алхимические ускорители, самопроизвольно включившиеся от жара одновременно… Легкокрылый аппарат с серебристой единичкой на хвосте с огромной скоростью влетел в бушующее море огня… Лётчик этого уже не чувствовал.

Мёртвую белизну ледника можно было бы назвать безупречной, но всё портила гигантская воронка и разбросанные вокруг неё дымящиеся обломки. Ледник равнодушен — какое ему дело до упавшей несуразной птицы? Он вечен. Ему всё равно.

Михась только хотел ответить четвёрке-второму, как его там… вроде бы Никита, что нужно пролететь чуть дальше и сесть поближе к лесу, как стрелка указателя засветилась и решительно повернулась остриём вниз. Она с ума сошла, откуда здесь цели? Да и бомбить всё равно нечем.

— Пятёрка-первый, а у меня тут… — голос в переговорнике удивлённо-испуганный. — Пиктийцы?

— Вроде нет, — Михась лихорадочно вспоминал занятия, на которых изучали поведение и цвета артефакта в зависимости от ситуации. — У меня зелёным горит. Садимся?

— Давай.

— Только я первым, а вы не торопитесь.

— Добро. Миха, покружим ещё.

Ну и где тут садиться? Кругом камни, всё изрезано бегущими с гор ручьями… А там что за кустики? Ага, вот это хорошо, как раз за ними ровная площадка, а кусты потом погасят скорость. Только зайти с другой стороны, и можно приземляться. Планер жалко — побьется, и крылья оторвёт к кагульей матери. Ладно, всё равно его на себе не утащишь, и придётся бросать. Ну что, привет земля?

Аппарат чиркнул брюхом по камням — площадка оказалась не такой идеальной, как выглядела сверху, подпрыгнул, снова плюхнулся со страшным треском, выбросив сноп искр и, прочертив глубокую борозду, воткнулся в заросли. Михася бросило вперёд и, если бы не привязные ремни, точно бы выкинуло из кабины. Нет, не зря младший воевода Логгин Ватутинка вдалбливал меры по безопасности в бестолковые головы — очень даже пригодились. Если с благословения Триады доведётся остаться в живых, обязательно нужно будет отблагодарить преподавателя бутылкой самой крепкой ракии. Да что бутылкой, и бочонка мало!

А внизу хорошо! Травой пахнет, цветами… и дымок от близкого костра перемешивается с восхитительным ароматом жаренного на углях мяса. И, судя по запаху, его чуть сбрызнули сухим фиарнольским вином. Красота! Вот только какая-то холодная железяка упирается прямо в левое ухо…

— Ну, здравствуй, птичка перелётная!

Михась резко повернулся на голос и замер с удивлённо открытым ртом — в лицо смотрел раструб огнеплюйки.

— Извините, я…

— О, да он по-нашему говорит! Кто таков?

Лётчик моргнул и обнаружил, что огнеплюйка находится в руках огромного человека в потрёпанной форме роденийской пограничной стражи. Свои?

— Рядовой Кочик! — отрапортовал Михась и попытался вылезти из планера.

— Сидеть!

— Но…

— Откуда, куда, зачем?

— Возвращаюсь с задания.

— С какого, позволь полюбопытствовать? — пограничник нахмурился, хотя перечёркнутое шрамом лицо и без того выглядело угрожающе. — Говорить будем?

— С секретного.

— Даже так? Ничего, у нас даже пиктийские дракониры соловьями поют.

Помощь пришла неожиданно — смутно знакомый голос послышался откуда-то сбоку:

— Оставь его, Борис, это точно свой. А ну вылезай, боец.

— Мягкий ты, Еремей, — укорил пограничник, но огнеплюйку опустил.

— Ага, и очень добрый, — заросший бородой человек подошёл поближе и оглядел Михася. — Кочик, значит?

— Да.

— Прогульщик, дебошир, пьяница и бабник?

— Не-е-е… Профессор, вы?

— Нет, пиктийская императрица! Чего расселся?

— А-а-а…

— И без вопросов! Тебя кто просил прямо на костёр садиться?

Лётчики грустили. Все трое грустили, так как закопченных котелков имелось в наличии ровно три штуки. А чем отмывать, песочком? Так нет в горах песочка, одни камни и немного принесённой ветром пыли, которую редкие травинки да кустики считают землёй. И вцепляются в неё намертво.

— Михась, а это точно профессор? — Никита поставил грязную посуду в воду и тяжело вздохнул. — Не похож. Вот и Фима сомневается.

— Так и есть, — Кочик со злостью тёр котелок пучком травы. — Он у нас в университете лекции по древнебиармийскому шаманизму читал.

— Тоже хочу учёную степень, — мечтательно произнёс молчавший до сих пор Ефим Подобед, третий номер из четвёртого звена. — Выучусь и стану точно таким же живорезом.

Все дружно посмотрели на отмываемую посуду — можно верить, можно не верить, но драконья печёнка в супе является наглядным подтверждением способностей профессора. Жалко только, что не пришлось попробовать её жаренную на углях — Миха умудрился приземлиться точно в костёр, что при недостатке дров стало весьма тяжким проступком. Если похлёбку с помощью магии сварить не проблема, то для жарки сия метода никак не подходит. Портится ценный продукт, приобретая вкус и твёрдость подошвы старого и донельзя заношенного сапога.

Никита оглянулся и зашептал:

— В университете все колдовать умеют?

— Сдурел? — возмутился Михась. — Это у пиктов только, а мы пользуемся энергией Владыки! Говори, да не заговаривайся!

— Но как же…

Кочик развёл руками. Он сам недоумевал, каким образом профессор Баргузин смог установить вокруг партизанского лагеря завесу невидимости, заставить гореть камни, сшибать драконов из обыкновенной станковой огнеплюйки… И сотворить ещё много чего интересного.

— Я так думаю, ребята, что нам всё объяснят.

— Когда?

— Со временем. Мы разве куда-то торопимся?

ГЛАВА 7

У роденийской столицы нет названия, и местные жители говорили о ней попросту — Цитадель, подразумевая, в зависимости от интонации, или сам город, или возвышающуюся над ним крепость. Иностранцы же, незнакомые с тонкостями произношения, часто попадали впросак, и бывали случаи, когда чужеземные купцы колотили в ворота, на полном серьёзе уверяя, что в резиденции Владыки жить не могут без пары-другой телег с солёной рыбой или целого обоза со шкурками большеухих тушканчиков. У охраны даже существовало соревнование — кто таких гостей пошлёт дальше и изощрённее.

Да, это вам не пиктийский захолустный Ситэ, где не знающие солнечного цвета улицы давно превратились в топкие болота, здесь всё иначе. В первую очередь удивление вызывают приподнятые пешеходные дорожки, выложенные тёсаным камнем, а в гладком покрытии проезжей части виднеются забранные частыми решётками прямоугольные отверстия ливнёвок. Полезное, между прочим, изобретение, особенно при частых в этих местах грозах. Удобно, только иногда ругаются столичные модницы, сломавшие тонкие каблуки, но общая полезность окупает мелкие частные неприятности.

Сегодня нет обычного многолюдья, и крытые серой черепицей дома выглядят хмурыми и даже сердитыми, будто обиделись неизвестно на что. На некоторых видны следы пожаров, иные стоят с обрушившимися крышами и выбитыми окнами — да чтоб они сдохли, эти пиктийцы, почти целую неделю подряд атакующие город.

Маленькая девочка, размахивающая укрытой салфеткой корзинкой, помнила о наказах мамы и старалась держаться как можно ближе к стенам, готовая в любой момент нырнуть в первую попавшуюся дверь — недавний Указ предписывал держать их открытыми как раз для такого случая.

— Стой! — строгий голос с противоположной стороны улицы заставил юную путешественницу повернуть голову. — Почему без сопровождения взрослых?

— Ой, здравствуйте, дяденьки! — девочка поправила постоянно сползающую на глаза красную шапочку и доверчиво улыбнулась догоняющему её армейскому патрулю. — А вы из «Волчьей сотни»?

— Да, — десятник в серой форменной накидке с изображением оскалившегося волка приветливо кивнул. — И ты здравствуй. Пирожки несёшь?

— А вы откуда знаете?

— Мы всё знаем. Пирожки для больной бабушки?

— А вот и не угадали! — обладательница красной шапки высунула язык. — Бе-е-е…

— Оторву, — пряча улыбку в седых усах, пригрозил десятник.

— А бабушка мне его обратно пришьёт, вот!

— Она портниха?

— Нет, она Матильда Жайворонок.

— Понятно… такие бабушки никогда не болеют.

Имя начальницы целительской службы роденийской столицы в последнее время стало известно каждому и внушало уважительное почтение. Попасть в её руки считалось удачей, а недавняя операция по приживлению оторванной попаданием «ледяного копья» ноги принесла целительнице славу почти всесильной волшебницы. Эта сможет язык на место пришить.

— Постой, а ты, получается, Милена?

— Ага, и тоже Жайворонок.

— Дочь командира третьей батареи?

— Я их не считала, — девочка пожала плечами. — Так я пойду, дяденьки? Там папка с утра голодный.

— Им еду прямо в башню привозят, — возразил десятник.

— Так это еду! А я пирожки несу. Настоящие.

— Ну, если настоящие… Яромир, проводи барышню и сдай отцу.

— Слушаюсь, товарищ десятник! — один из бойцов щёлкнул каблуками и протянул Милене руку. — Пойдём?

Та посмотрела на широкую ладонь и покачала головой:

— Как ты будешь оружие держать?

— Уж как-нибудь удержу.

— Как-нибудь не надо. Папа говорит, что военному делу нужно учиться настоящим образом. Или ты плохо учился? Двоечник, да?

— Я отличник, — улыбнулся солдат.

— С отличником пойду, — кивнула Милена. — Хочешь пирожок?

За последние четыреста лет роденийская столица выросла втрое по площади и вшестеро по количеству населения, потому Владыка не мог себе позволить строить новую городскую стену каждые полвека. Никакая казна не выдержит подобных нагрузок, а повышать налоги в Родении как-то не принято. Вот на университет потратиться можно или на пенсионы отставникам, но не оборонительные укрепления. Народ тогда чего-нибудь стоит, если умеет защищаться! Без стен, да…

Но нельзя сказать, что совсем уж без них. Нет, по окраинам возвышаются башни, в старые времена служившие опорными пунктами активной обороны, а сейчас задействованные под размещение противодраконьих батарей. Когда-то их было больше, но милостью Триады давно длился мир, прерываемый лишь мелкими стычками на границах, и этого оказалось достаточно, чтобы расслабиться.

И тогда наверняка

Ярко вспыхнут облака

И поджарят всех драконов в поднебесье.

«Гром небесный» прилетит,

Тварям крылья опалит,

И у гадов прямо в небе харя треснет!

Яромир немного напрягся — исполняемая маленькой девочкой песня появилась недели две назад, завоевала бешеную популярность среди защитников столицы, но текст предназначался отнюдь не для детских ушей. Особенно со второго по двенадцатый куплеты, в которых весьма вольно описывалась история происхождения пиктийцев, их родословная и особенности взаимоотношений с драконами. Определённо старший сотник Людвиг Жайворонок упускает из виду воспитание дочери.

Огнеплюйки выпустят заряд,

Улыбнётся самый грустный дождик

Ах, как славно сволочи горят,

И никто от нас живым уйти не должен.

У солдата отлегло от сердца — скорее всего неизвестные авторы написали два варианта песни, и Милена знала только детский, немного жестокий, но безупречный с точки зрения пристойности. А что до жёстких моментов… так жизнь такая.

— Дяденька, не отставай! — девочка строго посмотрела на сопровождающего. — Если отстанешь, то я тебя искать не буду!

Яромир постарался принять как можно более серьёзный вид и виновато улыбнулся:

— Извини, я не специально. Тяжёлая броня мешает быстро ходить.

Заблудиться на прямых и широких столичных улицах не смог бы и слепой, но в детях нужно с самого раннего возраста воспитывать ответственность за других. И разрешать немного покомандовать — оно пользительно для характера.

— А давай я с папой поговорю, и он тебя на батарею возьмёт? Хочешь на батарею, дяденька?

Хороший вопрос. Потери на башнях во время налётов чуть не втрое превышали таковые среди фронтовых частей, и драконоборцев часто называли смертниками. Отказаться — проявить трусость. И пусть даже перед одной-единственной маленькой девочкой… Всё равно нехорошо. А при согласии можно сразу идти и копать могилу на ближайшем кладбище, чтобы сметённые в кулёк останки не нужно было далеко нести. Смешная шутка…

— Твой папа может решать такие вопросы?

— Мой папа всё может, — успокоила Милена. — Так я попрошу?

Вот он, момент истины. Или всё же лучше на фронт? «Волчья сотня» как раз заканчивает приём пополнения и переподготовку, а ползать разведчиком по пиктийским тылам не менее почётно и опасно. Городские патрули, они так, дополнительная тренировка перед отправкой.

— Давай сначала придём, а там на месте всё и решим, хорошо?

— Как скажешь, ты же отличник, — согласилась девочка. — Ещё пирожок будешь?

Звон колоколов подбросил старшего сотника с топчана, на котором тот спал, не раздеваясь и не снимая сапог. Тревога! Шестая тревога за сутки, если с вечера считать, да чтоб этим пиктийцам пусто было, а их ящерицы превратились в винторогих кагулов!

— Поднимайте заграждение! — рявкнул Людвиг вестовым и поспешил к орудиям, на бегу цепляя к поясу положенный по форме одежды меч.

Вот ещё недоразумение… Как им воевать против летающих тварей? Если только зарезаться от безысходности, когда закончатся заряды, но и то для самоубийства больше подходит ручная огнеплюйка ближнего боя.

Колокола сменили темп ударов, вместо тревоги отбивая команду, и, когда Жайворонок выскочил на орудийную площадку, огромные пузыри с летучим газом уже поднимались вверх над городскими кварталами, удерживаемые на привязи толстыми канатами с огнеупорной пропиткой. Не ахти какая защита, но ежедневно пара-другая драконов запутывается в верёвках и, теряя подвижность, становится лёгкой целью, почти как мишени на учениях.

— Змеев запускай!

Вот эта штука посерьёзнее будет — хрупкая на вид конструкция несёт на себе несколько выращенных алхимиками соляных кристаллов, до предела накачанных энергией и взрывающихся при приближении чужеродной магии. Таковая здесь только пиктийская, и ублюдков встретят тысячи мельчайших осколков свиного железа, а их количество способно истощить защиту любого щита.

— Идут прямо на нас! — доложил боец с коробкой переговорника за плечами. — Как сообщают — не меньше трёх полков!

— Уроды! — Людвиг зло сплюнул под ноги. — Отдыхающей смене быть наготове!

Приказ командира подбодрил расчёты орудий — теперь если и убьют, то не оставят валяться на площадке, а оттащат в сторону. Помирать, конечно, не очень хочется, но если нет другого выхода, то желательно быть похоронену в более-менее пристойном виде. По городу ходят ужасающие слухи о сметаемых вениками пригоршнях пепла… что же, определённая доля истины в них есть. Тем ценнее забота старшего сотника о достойном посмертии. Хороший человек Людвиг Жайворонок, дай ему Триада здоровья хотя бы на сегодняшний день.

Вчера пикты испробовали новую тактику. До этого они налетали на город одновременно со всех сторон, причём одна часть старалась связать боем сторожевые башни, а другая пыталась прорваться. Распыляли силы, придурки… Видимо, у имперских магов мозгов в головах нисколько не больше, чем у их драконов под хвостами. Единицам удавалось пробиться сквозь плотную оборону, и ни у одного не получилось вернуться обратно. И бросать тучи стальных стрелок поднявшись выше облаков никак не могут — на полутора верстах их сносит в сторону постоянно дующими в это время сильнейшими ветрами, а опустившихся ниже ждёт «гром небесный». Пробовали вываливать смертоносный груз на подлёте, чтобы его тем же ветром сносило на роденийскую столицу, но разве можно предугадать сумасшедшую пляску вихрей? Не менее десятка тварей попало под собственные подарки, и вот тогда какая-то скотина изобрела новый способ воздушной войны.

Со вчерашнего дня, точнее ночи, пиктийцы стали атаковать в одной точке, собрав для прорыва все наличные силы. Ну, может, и не все, но отражавшему налёт гарнизону башни показалось именно так. И по прихоти судьбы батарея Людвига Жайворонка стала тем местом, которое имперское командование выбрало для взлома обороны Цитадели.

— Уроды, — старший сотник вспомнил о предыдущих налётах и добавил кое-что покрепче.

В темноте, кстати, отбиваться легче — драконы выдают себя огненными плевками, да они ещё сами слепят тварей… И взрывы соляных кристаллов на воздушных змеях здорово подсвечивают противника. Наводи по вспышкам, и точно не промахнёшься.

С рассветом стало труднее — теперь пиктийцы не только видели цели, но и могли избегать столкновений с висящим в воздухе заграждением. Не все и не так успешно, как им хотелось, но у многих получалось, и обороняющимся пришлось несладко. Из двенадцати орудий батареи к концу пятого налёта осталось более-менее работоспособными только три, и лишь внезапный отход неприятеля дал шанс дожить до вечера. Или не дожить, но утащить с собой к Эрлиху Белоглазому как можно больше аристократических ублюдков и их ублюдочных ящериц с крыльями. Как уж получится…

Передышка продлилась до полудня, что позволило заменить разбитые стреломёты на новые и хоть немного вздремнуть. И вот опять тревога.

— Ну и где они? — командир бросил раздражённый взгляд на бойца с переговорником.

— Летят, передали же… — тот развёл руками, что послужило поводом к новому нагоняю.

— Чего лапами машешь? Не мельница! И почему на площадку вылез? А ну марш в укрытие, герой невидимого фронта!

Да, переговорные устройства были настолько редкими артефактами, к тому же настраиваемыми индивидуально на своего оператора, что их приходилось беречь. Обоих. А этот временно приписанный к гарнизону башни оболтус так и норовит пробраться к орудиям, в тайной надежде совершить какой-нибудь подвиг. Сопляк… героическая смерть редко попадает в списки великих деяний.

Откуда-то издалека донёсся грохот взрывов, и с соседней башни, что стоит на пересечении улиц Правды и Последнего лихоимца, ушли в небо огненные стрелы. Не слишком ли рано? Даже если у них новые образцы зарядов…

— Батарея, к бою!

«Железный град» простучал по щитку стреломёта, выбивая искры и оставляя вмятины, и тут же следом обрушилась новая порция. Собственно, это не железо, а обыкновенный лёд, но колдовство пиктийцев придаёт ему необыкновенную твёрдость, что при огромной скорости очень опасно. Складные навесы, установленные после первого же налёта, убрали сразу — мешают круговому обстрелу. Вот и остаётся надеяться только на доспехи. Да ещё на удачливость, военными людьми ценящуюся не меньше прочих талантов.

Ледяное копьё, прилетевшее откуда-то сзади, рассыпалось по каменному полу площадки мелкими крошками и заставило Людвига произнести вслух старинное фамильное ругательство:

— Шайссе пута бастардо блиатт!

Значения этих слов давно никто не помнил, но по семейным преданиям они выручали не одно поколение Жайворонков в трудную минуту. Помогло и сейчас — атакующий дракон будто врезался в невидимую стену, и тут же в открытую пасть влетела огненная стрела. Уродливую зубастую голову разнесло в клочья, и отливающее на солнце зелёной чешуёй тело рухнуло вниз, радуя слух воплями пристёгнутых к сёдлам фигурок в алых мундирах.

Старший сотник уже не командовал батареей — отлаженный неделями тренировок и предыдущими налётами механизм обороны работал сам по себе и в дополнительном руководстве не нуждался. Разве что иногда требовалась замена выбывших из строя шестерёнок того механизма, но бойцы второй смены, бывшей отдыхающей, без понуканий заменяли погибших номеров расчётов.

«Одно хорошо, — подумалось Людвигу при виде очередного драконьего плевка. — Не скользко будет. Подсушивает…»

— Стрелу!

Мог и не кричать — заряжающий без напоминаний положил в приёмный лоток стреломёта длинный цилиндр с заострённым носом и металлическими перьями хвостовика, а наводчик нажал на рычаги, поворачивая орудийную платформу.

— Бойся!

Алхимический заряд вытолкнул стрелу из ствола, а дальше она летела уже сама — огненный хвост ускорителя вспыхнул на пару мгновений, не больше, но этого хватило, чтобы снаряд оторвал крыло ближайшей твари и ушёл дальше, взорвавшись в гуще пиктийских ублюдков. Удачный выстрел! Обычно не отличающиеся особой точностью стреломёты создавали сплошную стену осколков на пути драконов, а тут повезло. Впрочем, не в первый раз.

— Стрелу! — Людвиг не услышал знакомого лязга и повторил: — Стрелу клади, мать вашу!

— Готово!

Голос незнакомый, и Жайворонок обернулся — место заряжающего занял боец в серой форменной накидке с изображением оскалившегося волка. Откуда он взялся?

— Бойся!

Выстрела не последовало — «ледяное копьё» попало точно в верхнюю кромку щита, и наводчика снесло с сиденья.

— Вот же… — пробормотал старший сотник, бросаясь к поворотным рычагам. — Бойся!

Бухнул заряд, отправляя очередной подарок пиктийцам, а на лоток уже легла новая стрела.

— Бойся! — Людвиг выстрелил и, не услышав ожидаемых звуков, взглянул назад. — Эх…

Боец из «Волчьей сотни» ничком лежал на ящике с зарядами, и вывернутая шея ясно показывала — он уже никогда не встанет.

— Замену! — прокричал Жайворонок и спрыгнул с сиденья, чтобы самому зарядить орудие.

Это его и спасло — «град» с зависшего над башней дракона сыпанул широким веером, и часть ледяных горошин забарабанила по только что покинутому металлическому креслицу. Людвиг вздрогнул и пригладил волосы — шлем пропал куда-то ещё в начале боя. И даже одной градины хватило бы… Нет, лучше и не думать…

Соседнее орудие выстрелило по разинувшей пасть твари, но из-за торопливости расчёта стрела прошла выше, смахнув с сёдел имперских магов. Дракон вообще тупая скотина, а потерявший наездников — тупой вдвойне, и замешкавшегося ящера разорвало сразу тремя попаданиями.

— Молодцы! — Жайворонок столкнул с зарядного ящика убитого бойца и потянулся за стрелой. — Где смена, мать за ногу?

Тишина стала ответом. В крохотный промежуток времени не было ни одного выстрела, взрыва, крика, стона… Лишь напряжённая звенящая тишина, нарушаемая свистом разрезающих воздух крыльев.

Вспышка…

Сознание к старшему сотнику вернулось вместе с болью. Кто-то невидимый бинтовал ему голову, заматывая лицо вместе с глазами. Глазами? Что с ними?

— Я ничего не вижу!

Молчание и сосредоточенное сопение. И треск рвущейся ткани.

— Ты кто? Что творится? Где драконы?

Ответа опять нет. Неизвестный затянул узел, отчего у Людвига вырвался непроизвольный стон, и взял за руку. Пальцы молчаливого невидимки оказались на удивление тонкими. Тянет вперёд. Встать и сделать шаг за поводырём. Куда ведёт? Остановился и пытается дёрнуть вниз. Что там? Зарядный ящик? Ага, значит, приёмный лоток должен быть слева. Ещё повоюем?

Зажужжали механизмы, приводящие в движение платформу — новый наводчик явно без опыта, что чувствуется по излишне резким рывкам и некоторой неуверенности. Новобранец? Но откуда он здесь? Гарнизоны башен пополнялись опытными бойцами, на собственной шкуре испытавшими драконьи атаки на фронте. Ладно, лишь бы стрелял.

Теперь за дело: достать тяжёлую стрелу, повернуть колпачок наконечника противосолонь до третьего щелчка… Левое колено упирается в стойку лотка. Готово! Теперь чуть податься назад и… и пошла, родимая! Достать следующую… Кагулово охвостье, пусто!

Людвиг присел и на ощупь попытался найти педаль подачи. Вообще-то на неё нужно надавить ногой, и заряжающие делают это не глядя, только с непривычки и зрячий не сразу отыщет — она прикрыта щитком от случайного нажатия. Ага, попалась! Щелчок, металлический лязг… И деревянный стук свалившегося с платформы пустого ящика. Его полагается сбрасывать самому, но подающий механизм справился без посторонней помощи.

Опять повернуть наконечник. Раз, два, три…

— Готово!

Новый наводчик вполне освоился с управлением тяжёлого стреломёта, и старшего сотника немилосердно швыряло при поворотах платформы. Тому-то что, он сидит по центру, а уравновешивающую ствол площадку с зарядными ящиками мотает, как прицепившийся к собачьему хвосту репей. И ограждение сгорело. И какая сволочь утверждала, будто канаты пропитаны огнеупорным составом? Да, не горят, зато тлеют с мерзкой вонью и рвутся при любом прикосновении.

Жайворонок несколько раз падал, причём дважды после падения слышал стук «железного града», чудом прошедшего стороной. Случайное везение или работа наводчика, грубо, но результативно оберегающего командира? Пара ледяных горошин всё же достали старшего сотника. Он не почувствовал самого момента ранения, только вдруг в сапоге стало горячо, а левая нога онемела и норовила подломиться. Ладно не рука, уж заряжать-то можно хоть на четвереньках.

Тишина и чистое небо. Остывающее железо чуть слышно потрескивает и дымится. Искорёженное нечто, в котором с трудом угадывается тяжёлый стреломёт. Русая девочка с пробитой прямым попаданием «ледяного копья» грудью. Лужа застывшей крови под сиденьем наводчика — в ней почти незаметна красная шапка с обожжёнными краями. Раздавленные пирожки… Обгоревший до неузнаваемости человек с остатками бинтов на голове обнял пустой зарядный ящик…

Обычный момент обычного дня обычной войны. Уже привычный момент…

ГЛАВА 8

— Ну что, командир, будем готовиться встречать гостей? — Еремей только что вышел из полутёмной землянки и сейчас щурился от яркого света. — Скоро появятся.

— Ага, в прошлый раз почти весь день прождали. Точно прилетят?

— Сам спроси, — бывший профессор с непонятным злорадством ухмыльнулся и повёл носом. — Что у нас на завтрак?

Теперь наступила очередь старшего десятника повеселиться:

— Седло молодого барашка под соусом тартар.

— А серьёзно?

— Ерёма, — Барабаш укоризненно покачал головой, — после войны я угощу тебя обедом из пятидесяти блюд в лучшей харчевне Родении, но пока придётся жрать только то, что добудем. Нет у нас разносолов, понимаешь?

— Понимаю, — согласился Баргузин. — Но кушать всё равно хочется.

— Тогда постарайся колдовать поаккуратнее.

— Это не колдовство, — поморщился Еремей. — И, думаешь, я не стараюсь поаккуратнее?

— Ошмётки аж на три версты вокруг…

— Сам попробуй, — буркнул бывший профессор и замолчал.

Да уж… чего жаловаться, если в случившейся голодовке виноват только сам, и никто другой? Так случилось, что новое боевое заклинание против драконов, составленное из дикой смеси древнебиармийских шаманских песен и современного ро-денийского матерного языка, действует на летающих тварей столь избирательно? Удар невидимого кулака вызывал у крылатых ящериц разлитие желчи и чёрной слизи во всём организме, сопровождающееся взрывом внутренних органов. И, к большому сожалению, и без того жёсткое невкусное мясо становилось настолько горьким, что лишь некоторые части упавшего дракона можно было считать условно-съедобными. Да и то после долгого отваривания с острыми травами, тушения не менее половины дня, и обязательно с диким чесноком, хоть как-то отбивающим резкий запах. Да, канули в прошлое блаженные вечера с жареной печёнкой под самодельное вино из медвежьей ягоды… Даже семь с лишним десятков сбитых не греют душу… О какой душе может идти речь, если пустой желудок присыхает к спине?

— Ерёма, может, скажешь Большой Земле, чтобы хоть хлеба планером прислали? Пудов десять аппарат поднимет?

— Сам попросить не хочешь?

— Да пошёл ты… — обиделся старший десятник.

Он уже несколько раз приближался к сооружённому из трёх переговорных устройств агрегату, причём последний случай произошёл вчера вечером, и больше с продуктом извращённой творческой мысли бывшего профессора никаких дел иметь не желал. Неровный столбик из поставленных друг на друга переговорников позволял ежедневно связываться с Цитаделью, но никого, кроме своего создателя, слушаться не собирался. Может, тому виной были многочисленные амулеты, наспех сделанные Еремеем из драконьих косточек, их же засушенных глаз, кривых веточек и разноцветных камешков, разбросанных в кажущемся беспорядке, но попытки посторонних войти в землянку пресекались грубо и решительно. Изобретение Баргузина не только угрожающе гудело и светилось в темноте, но и больно било синими искрами, да так, что кольчуга раскалялась, угрожая зажарить владельца живьём. Одним словом, сволочь, а не профессор!

— Значит, хлеба не попросишь? Тогда завтра съедим твои сапоги!

— Иди к кагулу, Матвей! В Цитадели и без наших просьб полон рот забот, а мы тут ещё… Летунов бы наших проверил, что ли.

— А чего летуны? Нормальные бойцы.

— Дети ещё они.

— Твои? — изумился Барабаш, но не смог удержать серьёзное выражение лица и заржал. — Так вот ты чем в университете занимался! Ладно, не переживай, я никому не расскажу.

Старший десятник погрозил Баргузину пальцем и ушёл в прекрасном расположении духа, мурлыкая под нос песенку популярного до войны исполнителя Колывана Попочки:

Цветут ли цветы камнеломные,

Летят ли драконы огромные,

Вздыхают пиктийские гусли,

В Родению гусли не пустят.

На лётчиков, с недавних пор ставших полноценными бойцами сборного отряда, вид поющего командира произвёл впечатление не меньшее, чем если бы заговорил памятник легендарному воеводе Богдану Нечипайло в роденийской столице. Не иначе готовит какой-то подвох.

— Ну как, орлы бескрылые, к подвигу готовы?

— Так точно, товарищ старший десятник! — за всех ответил Михась Кочик. — Всегда готовы! И это… не посрамим… Да!

— Ещё бы вы посрамили, щеглы пестрожо… хм… в смысле, герои.

Добродушию Барабаша можно было верить. А можно и не верить, но даже насмешливая похвала приятна. Заслужили! Вот на прошлой неделе отловили десяток глорхийских дезертиров, неизвестно какими путями попавших в предгорья, и положили кочевников раньше, чем те успели испугаться. Правда, усовершенствованная профессором Баргузином огнеплюйка била теперь на двести шагов и прошибала противника навылет. А при удачном попадании вообще отрывала голову, но разве это умаляет победу? А ещё недавно дракона убили. То есть добили. Он с высоты в полторы версты упал, но всё-таки…

— Значит, так, ребятки, — Матвей присел на корточки у костра, постаравшись, чтобы запах от висевшего над огнём котелка сносило ветром в сторону. — Погодите, вы где дров раздобыли?

Вопрос не праздный — здесь даже кусты горного шиповника растут неохотно, да и те Еремей просил не трогать для маскировки. А у летунов полыхает так, будто среди леса расположились. Только вот поленья какие-то странные.

— Это засушенные драконьи пальцы, с одной лапы на полдня хватает, — пояснил Михась. — Если их обмазать мозгами и положить на солнце…

— Чьими мозгами?

— Э-э-э…

— А, ну да. Это вы хорошо придумали.

— Профессор подсказал.

— Он откуда узнал?

Впрочем, о причине появления у Еремея неожиданных знаний можно было и не спрашивать. С того памятного боя в Большом Лабазе Баргузин изменился, а вот в лучшую или худшую сторону… Скажем так, в полезную. Ладно, ещё глаза вновь стали нормальными и заполняются тусклым серебром лишь в случае опасности. Поначалу это пугало, зато теперь о приближении пиктийских драконов узнавали заранее, ещё до появления их в прямой видимости. Да и прочие умения, в большинстве своём пугающие неожиданностью и разрушительной силой.

— Да кагул с ними, с дровами, — махнул рукой старший десятник. — Для вас есть дело.

— Будем есть дело, — согласился Михась.

— Что?

— То есть мы готовы. На всё готовы.

— Это хорошо, — Матвей многообещающе улыбнулся. — Станете приманкой для драконов.

— Опять? — удивился обычно молчаливый Ефим. — Второй раз за неделю.

— Ну и замечательно! Опыт есть, опять же. И это приказ.

— Вот так всегда.

— А ты как хотел? Геройство, в отличие от подвига, явление не одноразовое и требует постоянной тренировки.

Но Михася сейчас больше интересовало другое:

— Много их будет, командир?

Старший десятник вздохнул:

— С Большой Земли передали, что в небе над столицей потрепали Гэльский полк огневой поддержки, который как раз сегодня и перебрасывают обратно в Пиктию для пополнения и лечения уцелевших драконов.

— Гвардия?

— Вроде того, — Матвей протянул руки к огню. — По данным разведки, там почти сотня осталась. Так что… Да не стучи зубами, летун, мы этих гэльцев уже гоняли в хвост и в… ну пусть будет в гриву. У профессора своего спроси, уж он-то не даст соврать.

— Не-е-е, — помотал головой Михась, — он такой занятой человек. Да и неудобно как-то.

— Боишься?

— Я? — оскорбленно воскликнул лётчик, но потом немного подумал и кивнул. — Опасаюсь. Вдруг в жабу превратит? В университете про его рассеянность легенды ходили.

К полудню для встречи гостей всё было готово, и оставалось только надеяться, что они не пролетят мимо. Но это вряд ли — пиктийские маги не такие идиоты, какими кажутся на первый взгляд. И не пошлют тварей через Калейский хребет напрямую. А тут как раз самой природой устроенный проход, и в прорезающем горы широком ущелье всегда дует попутный ветер. Кто откажется поберечь силы и здоровье израненных драконов, если представится такая возможность?

Старшина Твердимир Свистопляс щёлкнул крышкой кристаллоприёмника, заряжая станковую огнеплюйку, и, оглянувшись по сторонам, погладил её холодное железо. Та в ответ благодарно звякнула, хотя вроде бы так и звенеть нечем. Но, тем не менее, она нашла. Да-да, несмотря на мужское имя — «Дырокол Шлюкса-Кульбарта», огнеплюйка являлась существом женского рода. Именно существом, а не механизмом, так как чувствовалась в ней живая душа, отзывчивая к уходу и ласке. И никаких капризов или отказов, свойственных женщинам. Чудо?

— Ну что, Дашенька, повоюем немножко? — пограничник разложил на камнях дюжину сменных кристаллов. — Видишь, сколько я тебе вкусного приготовил?

Целеуказатель, снятый с разбитого планера и неизвестным образом закреплённый профессором на стволе, доброжелательно подмигнул зелёным светом в знак согласия. Или показалось? Рассказать кому — не поверят! Скажут, сдурел и одичал старшина Свистопляс до такой степени, что даже в оружии бабу видит, да ещё с ней разговаривает. Вслух, конечно, смеяться не будут, но ведь подумают обязательно, сволочи!

Хорошо, что теперь с ДШК можно управляться одному и помощь второго номера не требуется. Вот же мощный человечище Еремей — побормотал с загадочным видом, руками поводил, дунул, плюнул… и кристаллы сами запрыгивают в приёмник и ни разу не промахнулись. Сильное колдунство! Может быть, тоже после войны пойти учиться в университет? Участникам боевых действий сделают скидку в оплате?

Стрелка указателя сменила цвет с зелёного на красный, предупреждая о скором появлении целей, и Твердислав внутренне подобрался. Привстал на колено, высматривая поверх наваленной кучи камней замаскировавшихся товарищей — вроде никого не заметно. Что и требовалось доказать — поставленная профессором завеса невидимости не позволяла заглянуть за неё даже своим. И ещё тот обещал щит от дружественного огня, только бы не хотелось проверять прочность этого щита на собственной шкуре. Мало ли чего… тем более над кристаллами к огнеплюйкам тоже немного пошаманил… Ох уж эти учёные!

— А ну не спать! — Михась ткнул кулаком в бок клюющего носом Никиту. — Изображаем праздник!

Товарищ встрепенулся:

— А я чего делаю?

— А ты дрыхнешь!

— Да ни в одном глазу! — лётчик достал из-за пазухи флягу. — Будешь?

— Нам старший десятник уши оборвёт.

— От медвежьей ягоды и запаха-то почти нет. Тем более. Если взялись играть, так всё должно выглядеть натурально. Не хочешь? Тогда мы с Ефимом…

— Давай, — решился Михась. — Не калодый день драконам в пасть лезем.

Он сделал два долгих глотка, в глубине души надеясь, что слабое вино поможет преодолеть некоторую внутреннюю неуверенность. Даже страх, если честно признаться. Уж больно дело предстояло… как бы сказать… ответственное. И не привыкнешь к такому, хотя за две недели трижды изображали приманку для пиктийцев. Попервой обошлось, а два раза клюнули, к великой радости изобретателя нового метода борьбы с драконами профессора Баргузина.

— Держи, — Михась привычно занюхал рукавом и потянулся к костерку за закуской. — Хорошо пошла.

— Врёшь, тут же почти вода.

— Вру, — согласился Кочик. — Но исключительно для пользы дела, чтоб совсем похоже было.

Да уж, со стороны их посиделки выглядели привалом удачливых охотников, и украшением картины служила полуразделанная драконья туша. Она успела протухнуть и воняла столь гадостно… Но чем не пожертвуешь для придания достоверности! Судите сами — три роденийца сидят у костра и кушают… понятно что кушают. Кто из пиктов удержится от праведной мести? Совершенно верно, никто не удержится.

Лётчики увлеклись праздником, и Михась чуть было не пропустил крик горной совы:

— Летят.

— Где? — завертел головой Никита.

— Какая разница? Улыбаемся, братцы, нам очень весело. Очень, я сказал!

Первым проклятых тварей почувствовал Еремей. Он и сам не мог сказать, как это получается, но точно знал — летят. Сначала драконы ощущались краем сознания в виде чёрных точек, излучающих злобу и ненависть, и лишь после долгого ожидания наконец-то стали видны обычным зрением.

— Одиннадцать звеньев.

— А где остальные? — Матвей не сомневался в возможностях Баргузина, как и не допускал мыслей об ошибке. — Отстали, что ли?

— Не знаю, — Еремей покрутил головой, отгоняя вставшую внезапно перед внутренним взором картинку с атакующими тварями. — Я же не Владыка, чтобы всё знать.

— Жалко… — протянул Барабаш и тут же поперхнулся, осознав двусмысленность своих слов. — Я не про…

— Да понял, не оправдывайся. Тем более место Владыки меня не прельщает. Ладно, к кагулам остальных драконов, будем работать с тем, что есть. Готов?

— Командир обязан всегда быть готовым, — проворчал старший десятник. — Вот одного не понимаю — кто из нас отрядом командует?

— Ты.

— Да?

— А я руковожу. Это разные вещи.

— Спасибо, успокоил.

— Да не за что, после победы сочтёмся. Или кто-то сомневается, что победим?

— Учение Триады всесильно, потому что оно верно! — Матвей ухмыльнулся и поднялся на ноги. — Ерёма, а ты точно ничего не перепутаешь?

— Проваливай! Старшим десятником больше, старшим десятником меньше… Наука требует жертв!

— А эта наука не может обойтись только одними драконами?

— Она попробует. Иди скорее, пока периметр не включен.

Когда Баргузин говорит таким серьёзным тоном, то действительно стоит поспешить. Вроде бы выложенные по кругу камни не должны обижать своих, и необходимый обряд с размазыванием по глыбам капелек крови проведён ещё вчера, но Еремей совсем недавно получил свой дар и не до конца уверен в правильном его применении. Вдруг вместо ловушки получится мясорубка или камнедробилка? Правда, на этот случай у костра, где сидят пирующие лётчики, выкопана глубокая землянка, но до неё ещё нужно дойти. Желательно целым. Молодняку хорошо, их профессор настолько далеко в планы не посвящал, ограничившись постановкой задачи, а каково знающему человеку…

— Я хороший… я хороший… я хороший… — бормотал Барабаш, протискиваясь между глыбами, весом и размерами напоминающими вставшего на дыбы «Левиафана». — Вы тоже очень хорошие, только не вздумайте двигаться. Ну пожалуйста!

Камни успокаивающе гудели и не делали попыток сдвинуться с места. Умные камешки…

— Матвей, пиктийцы на закат от тебя! — голос бывшего профессора, усиленный сделанным из драконьей шкуры рупором, ударил в спину. — Начинаем!

Старший десятник прибавил шагу, переходя почти на бег, и рванул с плеча огнеплюйку.

— Здравствуйте, гости дорогие! — разноцветные шары ушли в небо, зависли на высоте полутора вёрст от земли, сошлись в бешеном круговороте и… и застыли, образовав донельзя непристойную надпись на пиктийском языке. Теперь уж точно мимо не пролетят.

Да, Михась Кочик оказался прав в своём утверждении, что колдунам свойственна не только завышенная самооценка, но и отсутствие чувства юмора. Там, где родениец попросту весело рассмеётся и ответит добродушной, но не менее солёной шуткой, пикт обязательно захочет стереть обидчика в порошок. И уж на предложение поиметь чешуйчатого урода извращённым способом прямо на лету отреагирует обязательно. Такая вот у них злобная натура…

Два звена вырвались вперёд, и Еремей с удовлетворением кивнул. Разведчики, это хорошо. Гораздо хуже, если бы дракониры отправили для разбирательства половину. А так… да пусть смотрят, жалко, что ли?

Чего они там увидят? Только пирующих охотников, и больше ничего. Да ещё убитого собрата, что по имперским уставам обозначает высочайшую степень опасности, о которой непременно должно быть доложено вышестоящим командирам. Остаётся надеяться, что вбитая в пиктийские мозги дисциплина пересилит жажду немедленной мести и покарать нечестивцев отправится сразу весь полк. Хотелось бы так.

Да, получилось! Разведчики пронеслись над костром, но никаких действий не предпринимали. Даже после выстрела Барабаша, влепившего огненный шар в брюхо одному из драконов. Гадина обиженно взревела, но, понукаемая наездниками, улетела прочь, заметно отставая от остальных.

— Ну вот и началось! — Еремей сжал кулаки. — Кар-р-рамба!

Включающее ловушку заклинание, подозрительно напоминающее излюбленное ругательство легойских торговцев вином, прозвучало слишком рано, но, видимо, Триада благоволит бывшим профессорам, и небольшая ошибка превратилась в большой сюрприз для имперских аристократов и их крылатой скотины. Границу, образованную стоящими на земле камнями, успели пересечь лишь десятка два драконов, как заработала защитная стена. Она задумывалась как преграда, не позволяющая пиктийцам вырваться, но Еремей по неопытности наверняка что-то перепутал, и… и оставшихся снаружи с огромной силой втянуло внутрь, ударив импровизированными снарядами по успевшим вовремя.

— Минус пять, — пробормотал Баргузин, когда несколько тварей с переломанными крыльями рухнули вниз. — Приходи, кума, любоваться!

Заклинаний больше не требовалось — повинуясь мысленному приказу, камни засветились, подавая сигнал к атаке, и по имперцам со всех сторон ударили огнеплюйки бойцов отряда. Защитная стена пропускала энергию кристаллов, а редкие драконьи плевки или бессильно гасли, или, при удачном стечении обстоятельств, возвращались обратно, сжигая экипажи.

Лежащую головой в оставленном лётчиками костре тушу отбросило в сторону сильным взрывом, и буквально из-под земли зачастили выстрелы.

— Матвей, зараза, прячься!

Старший десятник услышать не мог, но огонь обнаруживших цель драконов безрезультатно расплескался по земле. Старого вояку без хрена и соли не съешь! Впрочем, с ними тоже подавишься. Но что же он так умудрился взорвать?

Справа, где засел с ДШК старшина Свистопляс, протянулась цепочка шаров, и Еремей попытался её подправить. Не тут-то было… Сгустки энергии отказывались подчиняться и сами выбирали место удара. Казалось, будто они выпущены не из бездушной железяки, а брошены рукой невидимого великана и до сих пор являются продолжением этой самой великаньей руки. Какая-то осмысленность в их движении, что ли…

— Минус… минус дохрена! — Баргузин сбился со счёта. Потому что в свалке невозможно было что-то разглядеть. Да и нужно ли разглядывать?

Нет, всё же кое-что можно увидеть… ледяное копьё, например, или железный град. Избиваемые и умирающие имперцы наконец-то вспомнили, что они маги, и применили боевые заклинания — самые грубые и примитивные, но лишь они имели шанс пробить стену ловушки. Только вот иметь возможность и суметь её применить — разные понятия, и дракониры Гэльского полка огневой поддержки сразу же почувствовали разницу на собственной шкуре. Ледяные копья взрывались, едва сформировавшись, а вызванная одним из пиктийцев воздушная пила попросту смахнула голову его дракону.

— Спилите мушку, уроды! — зло захохотал Еремей. — Карачун приходит в гости!

Веселье профессора продолжалось недолго, ровно до того момента, когда пришла волна первобытного страха, поднявшая дыбом волосы. «Опасность сзади! Опасность прямо! Опасность везде!» — тревожный сигнал охранных амулетов едва не расколол голову на части. Да где же она, Эрлих её забери?

Ответом стал одновременный огненный плевок почти семи десятков драконов, внезапно появившихся из пустоты. Баргузина подвела его неопытность — слишком увлёкся поддержанием работы каменного круга и перестал следить за общей обстановкой, чем и воспользовались подошедшие под прикрытием завесы невидимости основные силы имперцев.

— С-с-суки… — сноп пламени оборвал очередь из ДШК, и среди завалов начали возникать такие же, заставляя замолчать роденийские огнеплюйки. — Летар-р-р-а д'дэй! Еш-ш-ша!

Руки сами поднялись, и с выставленных ладоней ушло вверх быстро увеличивающееся в размерах серебряное облако. Нет, поздно!

Неведомая сила подхватила Еремея, остановив его полёт к сияющим в вышине вратам. Массивные такие ворота с распахнутыми настежь створками, а изнутри льётся свет — мягкий, добрый, успокаивающий. Неужели так выглядит смерть? Она совсем не страшная… Интересно будет туда заглянуть хоть краешком глаза. И тем обиднее остановка на половине пути.

— Никак помирать собрался? А кто воевать будет? — загрохотал голос в голове.

«В голове? Странно, но у меня нет головы!» — подумал Баргузин.

Действительно, бывший профессор не чувствовал тела. Нет ни рук, ни ног, вообще ничего, только восхитительная лёгкость и странное ощущение чистоты. Чистоты помыслов. Чистоты душевной, свободы от забот и страстей, оставшихся где-то внизу, среди плавящихся от драконьего огня камней защитного круга.

— Ты кто?

— Можешь называть меня дедушкой, — голос перешёл в смех. — Очень добрым дедушкой.

— Что тебе нужно?

— Мне? — Еремей явственно расслышал весёлое удивление. — Добрым дедушкам вообще ничего не нужно.

— Тогда отпусти.

— Я не держу.

— А кто?

— Долг, честь, ответственность… да как хочешь это назови. Узнаю себя молодым — бывало… ладно, потом расскажу.

— О чём?

— О чём спросишь.

— Но кто же ты?

— Неважно. Главное, что я знаю, кто ты.

— И кто же?

— Дезертир.

— Почему?

— А потому! Думаешь, погиб, так и всё? Да если каждый раз умирать, когда убивают… — голос сделал паузу и продолжил со странной интонацией: — Вот помру когда-нибудь, а вы страну просерете. На кого её оставить?

— Но при чём здесь я?

— А не только ты. Так что вставай, Ерёма, и иди. Вперёд иди… Некогда нам.

— Некогда умирать?

— И это тоже. Кстати, когда будешь в столице, заходи в гости, всё же почти родственники.

— Как тебя найти?

— Себя сначала найди. Ну что застыл или забыл, как жить?

Боль вернула Еремея к жизни. Боль и холодная вода, льющаяся прямо в лицо. Он попытался отвернуться и обругать неведомого шутника, но сил хватило лишь на слабый стон.

— Он живой! Михась, слышишь, он живой! — кто-то огромный и пахнущий гарью орал знакомым голосом и тряс профессора за плечи. — Ерёма, сволочь, ты живой!

— Он вас не слышит, товарищ старший десятник.

— Ничего… главное, что не помер.

Это про кого? И зачем вопить прямо в ухо? Сами они сволочи.

ГЛАВА 9

Иногда боль, ломающая тело, ненадолго отступала, и Еремею снились странные сны. Странные, но красочные и до того живые, что, казалось, сделай шаг, и окажешься там. Там, это в кабинете с ковром на полу и необычной лампой, чей рассеянный абажуром свет ложится на раскрытую книгу с подчёркнутыми строчками и заметками на полях… На площадке невысокой пирамиды из полированного камня, к подножию которой солдаты в парадных мундирах бросают знамёна поверженного врага… В зале с колоннами, в обществе маленького человека в инвалидном кресле и похожего на кагула толстяка с чем-то непонятным во рту… Вроде бы это называется сигарой? Странный способ курения, в Родении обычно используют трубки. Да, трубка тоже есть. Она лежит рядом с открытой коробкой… как их там… папирос?

А сегодня сны дополнились голосом. Знакомым голосом, тем самым, что обвинил в дезертирстве и не пустил к сияющим вратам Великого Ничто.

— Как вы себя чувствуете, товарищ профессор?

— Бывший профессор, — поправил Еремей неизвестного собеседника.

— Заблуждаетесь, товарищ Баргузин, — с явственно различимой усмешкой произнёс тот. — Более того, мы посоветовались и решили присвоить тебе звание академика.

— Что такое академик?

— Тот же профессор, только самый умный.

— Смеёшься? — Еремей по примеру голоса тоже перешёл на «ты».

— Смех продлевает жизнь.

— Какое тебе дело до моей жизни? И кто ты вообще?

— Придёшь в гости, узнаешь.

— Если захочу.

— Захочешь. Кстати, ты долго ещё собираешься лежать?

— Есть другие предложения?

— Излечи себя.

— Каким образом?

— Странно слышать такие слова от самого Эрлиха Белоглазого.

— Попрошу без оскорблений.

— Какие тут оскорбления? Так оно и есть, просто прими к сведению. Ну… ну и живи, конечно. Думаю, тебе повезёт больше, чем мне когда-то. Понимаешь… молодой был, глупый.

Внезапная догадка, озарившая Еремея, вдруг потребовала немедленного разъяснения:

— Кто-то говорил, что я — это ты.

— Да, говорил.

— Тогда получается, что Эрлих Белоглазый…

— Был когда-то им, не спорю. Но теперь эта почётная должность перешла… Извини, не специально же так получилось. И не спеши делать выводы — не всё, что мы называем трагической случайностью, таковой является. Вдруг не так трагично и совсем не случайно?

— Значит, моим именем станут пугать непослушных детей? Спасибо за подарок!

— Не стоит благодарности! Память восстанавливать будем?

— Чью?

— Ну не мою же. Закрой глаза и сосчитай до десяти.

— Как я закрою глаза, если и так сплю?

— Это неважно, просто представь себя с закрытыми глазами.

— Во сне?

— Да что же ты такой бестолковый? Весь в меня… Пойми, на нашем уровне уже нет никакой разницы между сном и явью. Образно, конечно, выражаясь. По бабам, во всяком случае, ходить не получится. В качестве привидения если только, но роль стороннего наблюдателя вряд ли тебя устроит, не так ли? Считай до десяти, дурень!

Матвей Барабаш помешивал в котелке мерзко воняющее варево и обернулся на звук шагов.

— Ну что, Миха, как он там?

— Плохо, — Михась присел у костра на корточки и протянул руки к огню. — Бредит. Всё ругается с кем-то.

— Ничего, и не таких на ноги ставили, — старший десятник зачерпнул полную ложку своей стряпни, понюхал и поморщился. — Вот вернейшее средство — если сразу не помрёт, то к завтрашнему дню очухается.

Кочик с сомнением пожал плечами. Что-то ему не приходилось слышать о случаях заживления ожогов на большей части тела обыкновенной похлёбкой из драконьего хвоста. Может, из чего другого и помогло бы, не зря же ходят слухи о живой воде и молодильных яблоках… В сказках, да…

— А если не очухается?

— Тогда помрёт. Чего морду кривишь? Это мы с тобой сдохнем, а такие люди, как Еремей, непременно помирают. Оно благороднее.

— А в живых ему остаться никак?

— Да я не в том смысле. Ну, ты понял.

— Понял, — вздохнул лётчик.

Ему очень не хотелось, чтобы умер лежавший в землянке профессор Баргузин. Совсем не хотелось, хотя в былые времена на студенческих попойках, в коих принимал живейшее участие, неоднократно произносил тосты за скорую и ужасную погибель строгого преподавателя хрен пойми какой словесности и древнебиармийского шаманизма. Жизнь повернулась так, что вчерашний злой гений Роденийского университета превратился в могучего… в могучего… Нет, даже слово такое ещё не придумано, чтобы точно назвать. Воин? Да, в какой-то степени воин в превосходной степени.

Да ещё эта магия, которая, по уверениям самого Еремея, магией вовсе не является. Тогда чем?

— Вроде готово, — Барабаш снял котелок с огня. — Не хочешь попробовать?

— Уж как-нибудь обойдусь.

— Зря.

— И всё равно воздержусь.

— Тогда и я не буду, — решил старший десятник. — Пойдём кормить нашего болящего героя?

Не услышав ответа, Матвей повернул голову к Михасю и крайне удивился выражению его лица. Тот с корточек шлёпнулся на задницу и так сидел с открытым ртом и широко распахнутыми глазами. И ещё пытался показать на что-то пальцем. Хриплые звуки, напоминающие свист и шипение одновременно, переводу на человеческий язык не поддавались и требовали немедленного уточнения.

— Михась, ты подавился, что ли?

— Нет! — Кочик обрёл дар речи, но бледность не оставила его лица. — Там!

— Где? — старший десятник поставил котелок на плоский камень. — И кто?

Знакомый голос за спиной произнёс:

— Конь в пальто, — и уточнил: — В драповом.

Барабаш подскочил, развернувшись прямо в воздухе, и чуть было не угодил ногой в горячее варево. Плевать, опрокинувшуюся похлёбку не жалко, и он согласен готовить её сутками напролёт, лишь бы открывшаяся картина не оказалась обманом зрения.

— Ну, ты нас и напугал, Ерёма, — Матвей уважительно наблюдал, как профессор с большим аппетитом доедает остатки целебного супа, по чести сказать, никогда и не бывшего шедевром кулинарного искусства. — Думали, всё уж, не выживешь. А тут вон оно как получилось. Но целую неделю без сознания…

— Угу, — согласился занятый едой Баргузин, и непонятно было, к чему его согласие относится. — Немного умеем.

Еремей имел вид совершенно здорового человека, и если бы не обгорелые лохмотья, сбросить которые профессор так и не удосужился… И, что самое удивительное, бородатый. Как получилось за столь короткое время отрастить полностью сгоревшие волосы? С ожогами как раз понятно — на то она и существует, эта самая магия, но даже сильнейшие пиктийские колдуны не в состоянии бороться с собственными лысинами. Или у имперцев магия нечестивая, а у Баргузина как раз наоборот?

— Мяса ещё? — старший десятник протянул прутик с запечённой на углях вороной. — Дичь!

— Откуда?

— Михась давеча из пращи подшиб. Представляешь, не могу больше на драконятину смотреть, в глотку не лезет, проклятая.

— А, ну да… — Еремей оторвал чуть подгоревшее крылышко и задумчиво пожевал. — Тоже дрянь ещё та, как бы не хуже.

— Зато разнообразие. Да и много ли нам сейчас надо? Пара штук, и все.

Баргузин помрачнел и перестал работать челюстями. Нет, не такими он представлял результаты засады на остатки пиктийского драконьего полка. Совсем не такими… До того боя казалось, что всё произойдёт как обычно — трах-бабах, негодяи повержены, зло наказано, добро торжествует. Уверовал в собственное всемогущество, и вот получи… Как забравшегося на стол охамевшего донельзя кота шлёпнули веником и больно натыкали мордой в украденный кусок колбасы.

Старший десятник, заметив изменившееся настроение Еремея, успокаивающе положил ему руку на плечо:

— Мы их всех сделали, Ерёма! Ни одна сволочь не ушла!

— Толку-то…

— Он есть, не сомневайся. А потери… потери ещё будут. И поверь — жизнь не такая уж большая цена за спасение Родины. Ничего, что я так высокопарно?

— Нормально, — ответил профессор, оценивший попытку Барабаша разрядить обстановку. — Вы-то как уцелели?

Матвей пожал плечами:

— Случайно. Когда ты поднял в воздух камни…

— Я?

— А кто же ещё? Ну вот… мы с Михасем только что выбрались из обвалившейся землянки, на неё как раз дохлый дракон рухнул, и попытались откопать Никиту с Ефимом. Не успели, полыхнуло, и… и полный пердец, чо…

— Остальные?

— Они ещё раньше. Свистопляс — последним.

— Плохо. Что дальше будем делать, командир?

— Да как обычно, воевать.

Молчавший до того Михась предложил:

— За линию фронта нужно пробиваться, к своим.

— Зачем? — удивился Еремей.

— Мы должны, — летчик запнулся, подбирая нужное слово, — защитить и тому подобное! Грудью встать, да!

— А сейчас тебе что мешает? Отсутствие грудей? — прищурился профессор.

— Вы не понимаете!

Баргузин с Барабашем переглянулись, и последний усмехнулся:

— Боевой задор молодости. Не переживай, Миха, долгую жизнь я тебе пообещать не могу, но то, что её остаток проведёшь весело, гарантирую. Прямо-таки обхохочешься.

— Не о том говорим, — Еремей остановил рвавшегося ответить командиру Кочика. — У нас из оружия что есть?

— Ты! — старший десятник с некоторым удивлением посмотрел на профессора и уточнил: — Или уже всё?

— Нет, кое-что могу.

— Ну вот видишь!

— И даже немного больше, чем раньше.

— Тем более! Мы им ещё покажем!

— Кому?

— Кому захочешь, тому и покажем, нам с Михой без разницы! — с энтузиазмом провозгласил Матвей. — Только чтоб это были пиктийцы.

— А глорхи не подойдут?

— Глорхи? — старший десятник задумался. — Откуда им здесь взяться?

— На лошадях прискачут, — Баргузин показал пальцем вдаль. — Вон там внизу не они?

Барабаш глянул в указанном направлении и округлил глаза при виде переправляющихся через горную речку всадников:

— А ведь точно! Сколько их там, сотни две, не больше? Ну, твари, держитесь! Ерёма, начинай колдовать!

— В рот те ноги, а не колдовство, — Еремей вскочил и требовательно посмотрел на товарищей. — И чего сидим? Бежим скорее отсюда!

Михась в очередной раз споткнулся о камень, чувствительно приложившись и без того многострадальной ногой, и выругался вслух. Опомнился, покрутил головой по сторонам, но командир и профессор вряд ли услышали посылаемые им проклятия. Когда дыхания не хватает, а сердце вот-вот остановится от сумасшедшей гонки, когда глаза залиты потом, селезёнка верещит, требуя остановиться, тут не до прислушиваний к чужому бормотанию. Может, они сами матерятся! Что, не люди, что ли?

Разве только профессор не человек, а кагул винторогий. Неужели не мог сразу сказать? Сволочь он… Для подготовки колдовства, которое на самом деле не колдовство, требуется время… Заранее нужно предупреждать! Да целую гору камней ему бы натаскали… Некуда, видите ли, энергию приложить!

Это у Владыки энергия! А у Еремея — колдунство! Значит, должен махать руками, выпускать огненные шары со скоростью ДШК или вовсе испепелить глорхийцев на месте. Волшебство, оно такое. Бабах, и всё!

— Шевели крыльями, летун! — хриплым голосом подбодрил Михася Матвей Барабаш. — Это тебе не по небу рассекать…

Интересно, откуда у старшего десятника столько сил? Ладно, профессор, его наверняка магия вперёд тащит, но этот-то? Совсем старый, лет тридцать пять, если не все сорок, а не угнаться. Впору вспомнить добрым словом младшего воеводу Логгина Ватутинку, заставлявшего наматывать долгие вёрсты вокруг учебного лагеря. Воистину неизвестно, где найдёшь, а где потеряешь! Нет, бочонка ракии для преподавателя не жалко. Даже двух.

Мысли о будущем подстегнули Михася, и ему даже хватило сил на вопрос. Очень короткий вопрос:

— Скоро придём?

Барабаш фыркнул, как лошадь, и молча показал, что бежать ещё до… да, примерно столько или даже чуть больше. А что ответить, если сам не знал, куда ведёт этот чокнутый профессор? Сначала вроде бы туманно намекнул, будто есть в горах одно местечко. А сейчас прёт впереди, не отвлекаясь на разговоры. Не врет, поди?

И глорхийцы какие-то настырные попались, прямо-таки до назойливости настырные. Полдня идут за ними, даже коней бросили, что для степняков довольно необычно. Нет, кочевники при случае могут воевать и в пешем строю, причём весьма успешно, но не в горах же… Видать, здорово им пиктийские колдуны хвосты накрутили. Как это по-научному? Ага, создали должную мотивацию.

Скорее всего, там и шаман есть — след держит не хуже охотничьей собаки. Сука! Не в смысле самки, а в качестве оскорбления он сука. Эх, залечь бы сейчас с огнеплюйкой вон за теми камешками… только нет её, огнеплюйки-то…

Еремея же тащила и подгоняла неведомая сила. Даже не сила, откуда ей взяться после такой пробежки, а неясные воспоминания о прошлом. Причём он точно знал, что это не его воспоминания, но был твёрдо уверен в их реальности. За поворотом должна быть приметная скала, похожая на нос таганийского вертихвоста… Кстати, а что это за зверь? Таких зверей Баргузин никогда не видел, но знал — скала похожа. Ага, вот и она. И если в определённом порядке постучать по камню в её основании…

— Твою же ж мать! — восхищённо произнёс Матвей Барабаш, кубарем скатившийся в открывшийся проход. Вырубленных широких ступеней он попросту не успел заметить. — Миха, ты это видишь?

— Конечно, вижу, у нас коллективный бред, один на двоих, — отозвался Михась. Бывший лётчик остался наверху и сейчас безуспешно пытался вытащить полу накидки, прижатую вставшей на место дверью. Если огромный кусок скалы можно назвать дверью. — Пещера Алладиния Хитрого, не иначе.

— Она самая, — подтвердил Еремей. — Тут где-то его прикованный скелет до сих пор висит. Надо будет выкинуть, если время позволит.

— Не может быть!

Сказку про ловкого жулика, когда-то сумевшего обчистить роденийскую казну, все помнили с детства, но что она окажется явью… или былью? Так не бывает!

— Почему же? — профессор приложил ладонь к появившемуся на стене светящемуся пятну, а другой рукой трижды хлопнул рядом с ним. — Если бы вы знали, как тогда надоел этот сучонок… Какого только дерьма сюда не натащил.

— Ты откуда знаешь? — опешил старший десятник.

Еремей обернулся, и Барабаш вздрогнул — глаза боевого товарища светились в полумраке пещеры. Полной темноты не было, так как вспыхнувшие сами собой факелы её изрядно рассеяли, но всё равно взгляд смотрелся… неожиданно, мягко говоря. И пугающе.

— Откуда знаю? — переспросил Баргузин. — Я много чего знаю.

— Извините, профессор, — несмело вмешался Михась. — А про Белоснежку или мёртвую принцессу…

— Клевета! — решительно заявил Еремей. — Гномов в природе не существует больше полутора тысяч лет, а других свидетелей…

— Эльфов тоже нет?

— Дались тебе эти сказки, — Баргузин дотронулся до щеки характерным жестом. Будто потёр невидимый шрам и поморщился. — Существование мифических существ противоречит научным знаниям.

— И всё же?

— Забудь.

После замысловатых и долгих манипуляций наконец-то случилось то, ради чего всё и затевалось, — стена ощутимо дрогнула, что-то зажужжало, послышался скрип, и открылся проход в следующее помещение.

— Аккумуляторы сдохли, — объяснил причину задержки профессор. — Да и генератор совсем старый.

Старший десятник не стал уточнять значение непонятных слов, а Михася больше интересовало другое — не прищемит ли чего и эта дверь? Накидку так и пришлось бросить у входа, и не хотелось бы потерять что-то ещё. Так можно вообще в одних подштанниках остаться. На приличия плевать, но ведь холодно!

Новое помещение более походило на залу в Цитадели Владыки, чем на пещеру в Триадой забытых горах. Одновременно торжественно и уютно, светло от матовых шаров под высоким сводом, а у стены… а у стены камин. Самый настоящий камин, даже дрова сложены аккуратной поленницей. Симбеар-ская лиственница? Неплохо живёт неизвестный хозяин — бросать в топку равные по размеру золотые слитки и то дешевле выйдет. Они, правда, не горят, но для сравнения цены…

— Присаживайся, — Баргузин указал Матвею на кресло с высокой спинкой. — Михась разведёт огонь, а я чего-нибудь выпить поищу, тут должно где-то быть. Вот закуски не обещаю. Да и не стоит осквернять здешние напитки какой-то там пошлой едой. Не так ли, друзья мои?

— Правильно, — согласился старший десятник, в глубине души надеясь, что подвыпивший профессор хоть чуть-чуть приоткроет тайну загадочной и так вовремя подвернувшейся пещеры. — Наливай!

Еремей улыбнулся и только успел распахнуть резные дверки старинного буфета, намереваясь достать обещанное, как краем глаза увидел…

— А ну не трогай! Где взял?

— А это что такое?

Михась держал в руках нечто, отдалённо напоминающее обыкновенную огнеплюйку, только с неизвестно зачем приделанной кривой железной коробочкой, и искренне не понимал причин столь бурной реакции профессора. Тут и кристалл-то наверняка давным-давно разрядился! А это что за хреновина?

Бабах!

Взгляд со стороны.

— Не догоним мы его, товарищ лейтенант!

— Догоним, до границы ещё километров пять.

— Да он к дэвам в пещеру ушёл.

— Что за предрассудки, Забир? Какие, к чёртовой матери, дэвы на тридцать шестом году советской власти? — пограничник с укоризной посмотрел на местного проводника. — А ещё комсомолец…

— Правду говорю, товарищ лейтенант, — тот упрямо мотнул головой. — Оттуда никто живым не возвращался. Проклятое место.

— Кем проклятое?

— А всеми. Старики рассказывали…

— Неважно… Вперёд!

Неизвестно почему в глубокой пещере так светло, но гладкую стену, перегородившую проход, видно хорошо. Как и кучу дымящихся тряпок, прикрывающих то, что ещё недавно было человеком.

— Кто же его так? — командир поднял с камней небольшой мешок. — И это всё, что осталось от знаменитого Наджиба?

— Я говорил — дэвы, — проводник, которому не помешала побледнеть даже природная смуглость, сделал шаг назад. — Уходить нужно.

— Автомат, значит, нечистая сила унесла, а мешок с опиумом не взяла?

— Дэвы терьяк не курят!

— Ладно, разберёмся… Плащ-палатку давайте! Я что, сам этого жареного упаковывать буду?

Если бы пограничники задержались на десять минут, то смогли бы увидеть интересное зрелище — часть стены вдруг с хлопком пропала, образовав нечто вроде иллюминатора, и высунувшаяся бородатая голова сердито проворчала:

— Да нет здесь никого! Михась, болван, ты где эту штуку взял?

ГЛАВА 10

— В этом году суровая зима, великодушная мониа, — эрл Эрдалер смотрел на покрытую льдом Эмду.

— Беспокоишься о налогах? — императрица встала рядом и скользнула равнодушным взглядом по копошившейся на реке черни. — Налоги никуда не денутся.

Лорд-протектор улыбнулся. Действительно, пусть торговцам кажется, что их хитрость нашла способ избежать пошлины на ярмарки, проводимые на имперской земле. Наивные короткоживущие… Они думают, что за несколько тысяч лет пиктийской истории никому не приходила в голову такая мысль? В нужный момент архивариусы сдуют пыль со старых свитков с законами, и тогда… Земли много, а лёд бывает редко, и его использование обойдётся куда как дороже. Но это потом, пока пусть нагуляют жирок, упиваясь собственной мудростью.

Сейчас же всесильного эрла беспокоило другое, и он всё утро пытался убедить в своей правоте императрицу. А эта… эта… О Благой Вестник, и Элизия ещё одна из самых умных женщин, с которыми приходилось иметь дело. Нет, не в постели, там ум только мешает.

— Суровая зима.

— Ты не первый раз напоминаешь о ней, Филиорн, — тонкая ладонь ложится на плечо, скользит по груди и пытается пробраться под мундир. — Неужели нет более интересных тем, как думаешь?

Эрдалер не обращал внимания на подобные покушения — повелительница имеет право на некоторые слабости. Но всему свое время, о чём он недвусмысленно дал понять, упрямо возвращаясь к разговору.

— Мы не можем воевать зимой.

— Почему? Разве наши войска не наступают?

— Нет, не наступают и даже отошли кое-где.

— Спрямление линии фронта?

— Это тебе объяснили идиоты из Военного Совета?

— Но разве не так?

У эрла непроизвольно дёрнулась щека.

— Красивое название есть даже у беспорядочного бегства. Нас попросту пинком отшвырнули от роденийской столицы, и Владыка наверняка радостно потирает руки, подсчитывая понесённые нашей армией потери. Тебе докладывали о состоянии дел в драконирских полках?

— Всё так плохо?

— И даже хуже. Там в каждом меньше половины от положенного состава. И ещё вот это, — Эрдалер кивнул в сторону окна. — Видишь людей на Эмде?

— Чернь.

— Да, чернь. Но она тоже хочет есть, великодушная мониа. Уже сегодня стоимость одной эдинбургской меры зерна превышает золотой аурелий, а если так дальше пойдёт, то стоимость обыкновенной крысы будет исчисляться её весом в золоте.

— Крысы? — императрицу передёрнуло от отвращения.

— Да, дорогая. После налёта роденийских машин на наши склады, в городе нет ни хлеба, ни мяса… И у кого эта чернь их потребует? Ну ладно, не потребует, а попросит… Результат одинаковый — голодный бунт.

Лорд-протектор сознательно сгущал краски, подталкивая Элизию к правильному решению. Он не боялся восстания каких-то там вилланов… это как раз решаемо. Двух-трёх десятков боевых магов достаточно, чтобы бунтовщики рассеялись по столице тонким слоем пепла, причём в буквальном смысле. Да и вряд ли кто решится — послушание вбивалось в пиктийцев поколениями, и угроза голодной смерти ещё не повод к ропоту и возмущениям. Нет, беспокоило другое.

Беспокоило бессмысленное сжигание армии в предпринятых Военным Советом империи попытках отвоевать потерянные при отступлении территории. И он, фактический главнокомандующий, ничего не мог с этим поделать. Казнить увлёкшегося командира полка? Но если тот действовал по просьбе высокопоставленного родственника? И таких командиров — каждый первый, если жив остался, конечно. Кивает, подлец, стоит по стойке «смирно» перед лордом-протектором, но… Проклятая семейственность! Калёным железом её, а потом к Эрлиху!

— Что ты предлагаешь, Филиорн? — императрица оставила попытки справиться с непослушными пуговицами и взяла со стола бокал с вином. — У тебя есть ответ?

— Мы должны отвести дракониров в Пиктию.

— Как, уйти совсем? — тонкое стекло выскользнуло из внезапно задрожавших пальцев. Кинувшийся собирать осколки паж был отброшен сильным ударом изящной туфельки. — Пошёл вон, щенок!

Мальчик с недоумением смотрел на ковёр, где капли крови из разбитого носа мешались с красным вином…

— Вон! Чтобы на глаза мне не показывался, грязный выродок!

Эрл Эрдалер подождал, пока императрица справится с приступом гнева, и, тщательно подбирая слова, пояснил:

— Не совсем, дорогая. Оставим там глорхийцев — пусть дрянное, но всё же войско. И поверь, Родения до весны никак не сможет с ними справиться. Понесёт потери… А наши драконы тем временем сделают новые кладки — питомник в Ситэ сгорел вместе с молодняком, а в Эдинбурге не хватает опытных наставников… Трёх-четырёх месяцев будет достаточно, чтобы собраться с силами и вновь ударить по тёмным. И на этот раз окончательно решить вопрос! Закрыть его!

— В твоих предложениях есть определённый смысл, Филиорн, — императрица успокоилась, и на её раскрасневшееся было лицо вернулась привычная благородная бледность. — Собираем Военный Совет?

Более проницательный человек смог бы заметить скрытое торжество в глазах эрла, но таковых здесь не наблюдалось. Вот он, момент истины! Старые пердуны непременно будут протестовать против отвода драконьих полков с роденийской территории, мотивируя тем, что до Цитадели рукой подать… да, будут! И тогда он предложит им самим возглавить очередное решительное наступление — остальное прекрасно сделают воины Владыки, провалиться тому сквозь землю! Элизия хоть и императрица, но всего лишь женщина и должна слушать мужа, а не каких-то там замшелых старцев. У Империи есть только один повелитель! Да, и повелительница, конечно же…

Осталось найти нужные слова. Найти? Они уже есть!

Кровь всё не хотела останавливаться и капала сквозь пальцы. Лишённая способности к магии кровь грязного выродка… Но она тоже красная, как у всех, и даже разбавленная слезами не меняет цвет. Великодушная мониа несправедлива… За что?

Худенькие плечи вздрогнули, и мальчик прикусил губу, стараясь сдержать рыдания. Хотя здесь всё равно их никто не услышит — маленькая комната под самой крышей замка, в громадном и пустом чердаке… В старом дворце, разрушенном роденийцами, было хуже — до сих пор пробирает озноб от воспоминаний о холоде, а здесь каминная труба даёт немного тепла. В покоях императрицы не экономят на дровах, и… И всё, больше нет ничего хорошего в жизни. Нужна ли вообще такая жизнь, кто даст ответ?

Рука сама тянется в поясной кошель, где хранится главное богатство. Почему так случилось, что именно этот обломок катаррского мрамора запал в душу? Нет, он не запал, он душу лечит, успокаивает, прибавляет сил и даёт неясную тень надежды. Надежды на что? Неизвестно… Но если приложить его ко лбу, ну, или к переносице, как сейчас, то станет легче. Волшебный камень?

«Совсем плохо?»

Голос, прозвучавший в голове, не испугал и не удивил, скорее обрадовал. Многие говорят, что перед смертью человек слышит голоса.

«Ты кто, сам Эрлих?»

«Эрлих? Пожалуй, что ещё не совсем он».

«Разве так бывает?»

«В мире есть место чудесам».

«Ты пришёл за моей душой?»

Невидимый собеседник рассмеялся, и от неожиданной доброты этого смеха вдруг комок подступил к горлу.

«Мне и своей души хватает, малыш. И так уже полторы, зачем ещё одна?»

«Шутишь?»

«Немного. А хочешь, расскажу тебе сказку?»

«Я взрослый для сказок».

«Так и мне много лет. И тем не менее… Послушаешь?»

«Она страшная?»

«Кому как…»

«Рассказывай!»

— Замордовали ребёнка, ублюдки, — пробормотал Еремей. — Ну не умею я с детьми, пусть бы Владыка сам…

И осёкся, заметив удивлённые взгляды Матвея и Михася. Сделал вид, будто ничего не произошло, и кашлянул сердито:

— И чего уставились?

— Да так, — Барабаш пожал плечами. — Ты вдруг застыл неподвижно, глаза выпучил, шепчешь что-то. Мы подумали, случилось чего. А оно вот как…

— Вы оба ничего не слышали. Так?

Старшему десятнику вопрос не понравился. Этот чокнутый профессор будет сомневаться в способности Матвея хранить тайны? Да в гробу он видел такие тайны!

А Михась оживился. Очень ему хотелось прикоснуться к неведомому, пусть опасному и страшному, но восхитительно-заманчивому. В университете такого днём с огнём не сыщешь, а военная служба даёт шанс. И не просто шанс — прикосновение к тайне, кроме опасности, подразумевает карьеру! И плох тот рядовой, что не примеряет мысленно накидку главного воеводы. Хотя бы старшего воеводы. Или младшего… десятника.

— На чём я остановился? — Еремей не стал развивать тему, а предпочёл вернуться к предыдущей. Ещё бы вспомнить её…

— Про пещеру, — Барабаш откинулся на спинку кресла и показал пальцем на потолок. — Вот про эту.

— А что про неё рассказывать? — хмыкнул Баргузин. — Вот вернёмся в Цитадель, оформим подписки о неразглашении…

— Не доверяешь?

— При чём здесь доверие? Конечно, доверяю. Но без подписки…

— Сволочь ты, — обиделся Матвей.

Еремей не ответил. Он встал из-за стола, сервированного к скупому на блюда обеду, и молча пошёл к выходу.

— Ты куда?

— Домой.

— Там же глорхийцы везде.

— Ну и что теперь? Не сидеть же здесь до скончания веков… Миха, и ту стреляющую штуку не забудь.

Барабаш с сожалением посмотрел на недопитое вино. Собственно, оно одно вот уже двое суток составляло партизанское меню, заменяя собой завтрак, обед и ужин. А вылезать из уютной пещеры надо, да… Очень кушать хочется! Но не глорхийцев — порядочные люди глорхов не едят.

Внезапно Еремей остановился и хлопнул себя по лбу:

— Оружие!

— Где? — старший десятник тут же позабыл про вино и подскочил с места. — Оно здесь есть?

— Немного, — виновато улыбнулся профессор. — Устаревшие образцы. Я же не знал… то есть он не знал, что так получится. Сейчас покажу, только поосторожнее.

— Учить меня будешь, — возмутился Барабаш. И замолчал, с изумлением разглядывая открывшуюся в стене нишу. — Это то самое?

Было чему удивляться, ой как было! Когда древние легенды вдруг становятся явью…

— Мне называть тебя Эрлихом? — спросил Матвей хриплым голосом.

Михась же промолчал. Зачем говорить, если словами тут не обойтись, а за выражения можно получить по шее от старших товарищей? И вообще лучше хранить благоговейную тишину — явление чуда не терпит суеты.

— Это то самое? — старший десятник повторил вопрос и, не дождавшись ответа, протянул руку.

Огромный, чуть не в человеческий рост, лук будто сам просил, чтоб на него натянули тетиву… Длинные стрелы россыпью и в колчане… Рядом меч в ножнах. Клинка не видно, но Барабаш был готов голову дать на отсечение, если это не «Синее пламя». Не врут, значит, сказки… Топор с рубином в навершии… Кажется, летописец Сансаний Шантарский называл его Дорантегом. Смешное имя для грозного оружия. И молот. С виду самый обычный молот, и если не знать, что он взят лично Эрлихом Белоглазым с ещё тёплого трупа древнего пиктийского божка Ричарда Орлиный Хвост…

— Ручонки-то попридержи! — прикрикнул Еремей. — И почему все так и норовят залапать музейные экспонаты? Для тебя, что ли, выставили?

— Но… оружие…

— Вот-вот, — непонятно с чем согласился профессор. — Нам сюда.

Стена с реликвиями повернулась вокруг своей оси, открывая проход в следующее помещение, вызвавшее всеобщий восхищённый вздох.

— Здесь тоже ничего сразу не хватайте, сам всё объясню.

Мимо стеллажей, заставленных коробками с кристаллами, Баргузин прошёл не задерживаясь, лишь бросил через плечо:

— Экспериментальные экземпляры — после взрыва на том месте даже трава не растёт лет сорок.

— А эти? — любопытный Михась ткнул пальцем во второй ряд полок. — Они как?

— Уже получше. Но если собираешься в будущем жениться и заводить детей, то… Да, в карманах их носить тоже не рекомендуется.

Лётчик шарахнулся в сторону и налетел на штабель ящиков у противоположной стены. Побледнел и осторожно поинтересовался:

— Профессор, а в них тоже? Это самое…

— То самое и есть.

Михася подбросило вверх, и даже показалось, будто он немного завис в воздухе.

— А оно лечится?

— Что?

— Это!

Еремей недоумённо посмотрел на Кочика, потом перевёл взгляд на старшего десятника:

— Матвей, наш вьюнош умом не тронулся?

— Вроде нет ещё.

— А похоже. Михась, ты чего?

— Я?

— Ну не я же? Открой, кстати, ящики. И не бойся, нет в них ничего ядовитого.

Петли на крышке даже не скрипнули, будто кто-то смазывал их не менее двух раз в год. Или в таинственной пещере время течёт иначе? Всё может быть, ведь вина давно не существующих стран не скисли, а дрова у камина до сих пор пахли смолой. Ну Еремей, ну сукин кот…

— Держи, — извлечённая профессором огнеплюйка почти ничем не отличалась от обычной армейской, разве что выглядела грубее, и раструб на конце ствола немного шире. — Разберёшься? Михась, а это тебе.

— Кристаллы обычные? — деловито поинтересовался Барабаш, с нежностью поглаживая полированное дерево приклада.

— Вот там в углу. Только… — Еремей замялся. — Только тоже немного грязные.

— В каком смысле?

— В месте попадания огнешара образуется заражённое пятно пяти шагов в поперечнике. Так что поосторожнее.

Матвей скривился, будто ему дали подержать не огнеплюйку, а ядовитую змею, и покачал головой:

— Убивать надо за такое оружие. Ладно бы в Пиктии, но мы им на своей земле пользоваться будем!

— Вот потому оно лежит здесь, а не в Цитадели! Я же предупреждал — устаревшие образцы. И вообще… жри, что дают!

Старший десятник со злостью плюнул на пол, но спорить больше не стал. А гори оно всё огнём!

Себе профессор выбрал совсем уж устрашающего вида штуковину, нечто среднее между ДШК и станковым стреломётом, но с двумя стволами. Забавно смотрится Еремей… если не заглядывать в его глаза.

— А с этим найдёнышем что делать? — Кочик показал неизвестный роденийской науке трофей. — Тут оставим или просто по дороге выкинем?

— Я тебе выкину! — Матвей отвесил младшему товарищу крепкий подзатыльник. — Придём домой и механикам отдадим, пусть разбираются. Тут мощнейшее оружие, а он выкидывать собрался!

Михась вздохнул и поёжился, вспомнив устроенный Барабашем разнос. Причём самая суровая кара призывалась на голову лётчика не за неправильное обращение с незнакомой огнеплюйкой… Нет, за разбитые единственной очередью восемь бутылок вина. Свинцовые комочки прошли рядом со стоявшим у шкафа профессором и… Печально получилось.

— Всё, оружейная лавка закрывается! — Еремей распихал по карманам кристаллы и жестом предложил всем последовать его примеру. — Нас ждут в Цитадели.

— Давно? В смысле, когда ждут?

— Всегда! Не беспокойся, мы успеем.

Напрасно старший десятник Барабаш ждал от профессора какой-нибудь ошибки, естественной для недавнего мирного человека. Меньше полугода прошло, как тот попал на службу, а вот поди ж ты… Будто всю сознательную жизнь носил форменную накидку, пень учёный! Даже перед выходом из пещеры не забыл проверить окрестности, используя какие-то хитроумные подглядывающие устройства.

Впрочем, если Еремей тот, кого очень напоминает, то ничего удивительного. Эрлих, которого лишний раз лучше не поминать, и не на такое способен. И как его, хрыча, Триада на земле терпит? Не иначе союз заключили. Миролюбивый и оборонительный, разумеется.

Баргузин осмотром местности остался доволен и сейчас мощно пёр вперёд, не останавливаясь по пустякам и не озираясь по сторонам.

— Глорхийцы ушли, да? — отдохнувший за пару дней Михась на этот раз не отставал и шёл вровень с профессором. — Потеряли нас.

— Да здесь они, никуда не делись.

— Где? — раструб Михасевой огнеплюйки описал полукруг, остановившись в опасной близости от носа Еремея.

Тот пальцем отодвинул ствол и кивнул на кучу камней:

— Вот часть из них.

— Превратил в камни? Сильная магия!

— Какая, к кагулам, магия? Я включил охранную систему.

— Кого включил?

— Систему, неуч! Это такая штука, которая… Да неважно, какая она. Глорхи попали под обыкновенный обвал. Соображаешь?

— Обыкновенный, говоришь? — догнавший профессора Барабаш пнул валяющийся на тропе обгорелый сапог с торчащей из голенища костью. — Что-то непохоже.

— Недобитков накрыло «Поцелуем бездны» шестнадцатого уровня, — неохотно признался Баргузин.

— Не слышал про такой.

— И не услышишь никогда.

— Зря.

— Нет.

— Почему?

— Кто ещё недавно выговаривал за грязные кристаллы? Это ещё хуже, и когда-то оно чуть не погубило мир. И я не хочу…

— Одно маленькое колдовство, и целый мир?

— Не одно. И не будем о нём.

— Будем! — не согласился Матвей. — Ты владеешь чем-то, способным не только остановить войну, но и вообще оставить от Пиктии мокрое место… Так?

— В какой-то степени… И не всю Империю, только половину… И не владею — учусь ещё. Заново.

— Но кое-что всё равно можешь?

— Об этом тоже не будем, — нахмурился Еремей.

— Почему?

— Я знаю человека, который однажды попробовал сделать то, о чём ты говоришь. Про Гобийское ханство когда-нибудь слышал?

— Ханство? — удивился Барабаш. — Пустыню такую знаю, но там даже змеи не живут, дохнут, заразы. Она-то тут при чём?

Михась, чувствующий, что разговор профессора и старшего десятника начал заходить куда-то не туда, решил вмешаться:

— А если из этой огнеплюйки подстрелить горного барана, то мясо не станет ядовитым?

— Конечно, станет.

— Плохо, — Кочик проводил голодным взглядом скачущего неподалёку винторогого франка. — Кушать очень хочется.

— Некогда.

— Еремей, ты не прав! — поддержал Михася старший десятник, сам обрадованный возможностью сменить тему. — Светлое будущее — это, конечно, хорошо, но по дороге к нему нужно хоть раз в день питаться. Понимаешь?

— Всё к желудку сводите… Ладно, будет вам мясо! Где там наш трофей?

ГЛАВА 11

— В Родении нет религии как таковой. В сопредельных странах, там да, там есть. Пиктийцы поклоняются Благому Вестнику, даровавшему когда-то императору Альбину Великому власть над драконами и разделившему людей на магов и копошащихся в грязи червей. В Глорхии молятся духам предков, половина из которых просто злые духи, а другая — очень злые. У легойцев единобожие, и имя тому богу — Бакхус. Неудивительно, что он занят исключительно заботами о виноградной лозе, каковую сам же и даровал в незапамятные времена. Потому занятия виноделием и виноторговлей в Легойе не только почётны, но и священны. Далеко за южными горами живут совсем дикие племена, выбравшие в качестве объекта поклонения мифического шестилапого зверя аблизьяна с глазом во лбу, прозывающегося Висмут. Дикий народец, да…

— А у нас? — перебил профессора любопытный Михась.

— У нас? — переспросил Еремей. — А сам не знаешь?

— Триада, — неуверенно пробормотал лётчик. — Но ведь мы ей не поклоняемся!

— Правильно, юноша. Не поклоняемся, но уважаем. Ум, честь и совесть — это то, что должно быть у каждого человека, и, согласись, было бы глупо возносить молитвы самому себе. Во-первых, нескромно, а во-вторых, несколько неприлично.

— Кот Воркот ещё!

Еремей с досадой дёрнул щекой и заметил вполголоса:

— Встречу суку, убью.

— Что?

— Ничего, тебе показалось.

— Наверное… Тогда кто же создал мир? — Михась с самого раннего утра требовал от Баргузина ответа на прямо поставленный вопрос и отставать не собирался.

— Учёные ещё не пришли к единому мнению.

— А Владыка?

— Что Владыка?

— У него мнение есть?

— Не только мнение, но и знание. Вот только, боюсь, тебе оно не понравится.

— Почему?

— Не дорос ты до настоящего знания, Миха.

Кочик на несколько мгновений замолчал, делая выбор между обидой и любопытством, но второе чувство оказалось сильнее.

— А кто дорос?

— Когда-нибудь узнаешь… если не побоишься утратить имя.

Старший десятник Барабаш, до того момента пропускавший мимо ушей высокоучёную белиберду, изрекаемую товарищами, вдруг решил вмешаться в разговор:

— Нет, что ни говорите, а создание Родении никак не обошлось без вмешательства высших сил.

Профессор остановился и с удивлением посмотрел на Матвея, ранее не увлекавшегося высокими материями:

— И что тебя наводит на подобные мысли?

Барабаш пожал плечами:

— Да вот всё это вокруг.

— В каком смысле?

— В прямом. Сам посмотри, неужели такая красота получилась сама собой?

Еремей покрутил головой, но ничего необычного не увидел. Да, степь, да, зелёная… она зимой всегда такая. Ведь не Пиктия же, где сейчас поди всё снегом замело по самые крыши, и не выжженная солнцем хаканатская пустыня. Летом, конечно, трава пожелтеет от зноя, да и то не вся — по берегам многочисленных ручейков и речек всё равно останется свежей и сочной. Эка невидаль.

— Где красота?

— Везде, дурень! — Матвей рассердился на непонятливого профессора. — Да куда уж вам, городским жителям… Останься жив Свистопляс, он бы оценил.

— И я ценю, — Баргузин, не желая спорить с другом, поспешил согласиться. — Действительно хорошо, ветерок приятный обдувает, цикады стрекочут, птички в небе парят, жареным на углях кябабом пахнет…

— Чем пахнет? — Барабаш потянул носом. — Ага, точно кябаб.

— И это не птички! — Михась рванул с плеча огнеплюйку. — Это на нас драконы пикируют!

Корнет Эддвертил Артуриус Викокс, ставший тринадцатым по счёту контом из славного рода Брависсиев после страшной и нелепой гибели не имеющего иных наследников дяди, пылал жаждой мести. Можно даже сказать, что он одержим идеей найти и убить колдуна, почти полностью уничтожившего Гэльский полк.

Да, почти, потому что сам Эдди выжил. Это не чудо, просто давно не кормленный варр отстал от общего строя, и его последним затянуло в безумную круговерть из поднявшихся в воздух камней и перемалываемых ими драконов. Последним… и корнет успел задействовать эвакуационный портал, мгновенно перебросивший поседевшего драконира в Пиктию. Успел не только он — изуродованные влиянием чужеродной магии светящиеся кляксы переходов выбросили во двор госпиталя Благого Вестника дюжину бесформенных кусков кровавого фарша. Опознать погибших так никто и не смог.

Лекари отпоили корнета успокаивающими настоями, сам лорд-протектор Эрдалер благосклонно похлопал по плечу, поздравляя с новым титулом, управляющий Эдинбургским питомником подобрал герою дракона… и всё. Через три дня Эддвертил Артуриус получил предписание явиться к командиру Лабусийского полка для прохождения дальнейшей службы. И ни наград, ни благодарностей.

Единственной наградой стала постыдная, не излечимая магическими методами болезнь, подаренная в последний вечер самой шикарной шлюхой в Ситэ Станисласией Вирусони, но… Но, как говорится, за Благим Вестником молитва, а за Императрицей служба — не пропадут. Молодость уходит, и чины с орденскими цепями — слабая ей компенсация. Нет уж, пусть будет молодость!

Только как же больно ходить по нужде…

Конечно, шансы найти проклятого колдуна минимальны, но корнета не оставляла надежда на удачу. Поэтому он безропотно, даже с некоторой радостью, отправлялся в бесконечные патрулирования, куда старослужащие шли неохотно, и основная их доля выпадала на новичков. Сидя в лагере в ожидании скудной порции похлёбки из глорхийской конины, немного увидишь. Есть хочется… Ничего, сейчас армия соберётся в единый кулак и мощным ударом закончит войну!

Желательно поскорее, а то от голода начнут умирать не только дикие кочевники, но и сами благородные д'оры. Драконам проще, пары-тройки степняков хватает на неделю, а вот что жрать самим, когда кончатся лошади? Перевалы Калейского хребта полностью засыпало снегом, море безумствует под штормовыми ветрами, немногочисленные посыльные варры привозят провизию лишь для старых винторогих кагулов из Императорского Совета, пожелавших лично возглавить последнее наступление.

Ублюдки… у них и золотистые легойские вина, и паштеты из нежной печени лембергойского гуся, личные повара готовят изысканные блюда, включая новомодный кябаб по хаканатскому рецепту. Ароматы жареного мяса разносятся на весь лагерь и далеко за его пределы. Да, определённые прелести в высоких чинах, кажется, есть.

А здесь, на высоте, только холодный ветер, ухитряющийся пробраться даже сквозь магический щит, и гордость за могучую Пиктию. Гордость… гордость… гордость… пожрать бы… Тьфу, что за глупые мысли лезут в голову с голодухи! Когда ел в последний раз, вчера или позавчера?

Одно хорошо — голод обострил чувства. Прояснил зрение и обоняние. Даже интуицию. Вот она и заставила внимательно всмотреться вниз, где по зелёной степи передвигались три маленькие точки. Роденийцы? Скорее всего, так как даже тупые глорхийцы сейчас меньше чем полусотней не ходят. Эдди зажмурился и попытался воспользоваться зрением дракона. Раньше подобное у него не получалось, но покойный дядя Фергюс не раз рассказывал о возможности смотреть глазами варра. Глупые существа не в состоянии противиться сильной воле умного человека! Правда, прежние неудачные попытки наводили на грустные мысли…

Сейчас получилось — перед внутренним взором появилось чёрно-белое изображение, потом оно увеличилось до такой степени, что протяни руку, и дотронешься. Колду-у-ун?

— Ты попался, проклятый!

Магический щит не только помогает укрыться от ветра и холода, но и позволяет драконирам свободно разговаривать между собой в полёте. Удобно, между прочим. Удобно до тех пор, пока какой-нибудь придурок не заорёт во всю глотку.

— Что случилось, конт? — голос одного из патрульных звучал насмешливо. — Кого вы там ловите? Неужели нацепляли от глорхийцев блох? Могу посоветовать пересыпать бельё сушёными лепестками ливийского лютика — очень помогает.

— Внизу роденийцы, — пояснил корнет.

— Эти трое?

— Да. И среди них колдун, уничтоживший Гэльский полк.

— Вот как? Забавно будет посмотреть на мифическое существо.

Викокс сжал зубы и беззвучно выругался. Никто так и не поверил в существование роденийского мага, а гибель целого полка приписывали действию неизвестного, применённого единственный раз, сверхмощного оружия тёмных. Некоторые поговаривали о природном катаклизме, сопровождающемся выбросом губительной энергии неизвестного происхождения. И все отмахивались от рассказа корнета, втихомолку посмеиваясь за спиной.

— Его нужно уничтожить!

— Кто же спорит? Д'ор Ритторий, вы нас слышите?

— Да, прекрасно слышу, — откликнулся третий из патрульных.

— Не желаете присоединиться к нашему веселью?

— Почему бы нет?

Ради такого случая можно ослабить мощность щита — пусть ветер лихой атаки поёт в ушах и остужает разгорячённые азартом лица. Что-то давно драконов не кормили жареными роденийцами. Их трое? Как раз хватит, чтобы поделить честно.

Михась уже не думал ни о чём — некогда и незачем. Средняя из падающих с неба точек легла в прорезь прицела и больше не покидала его, стремительно увеличиваясь в размерах. Огнеплюйка бьёт на пятьдесят шагов… и сгусток энергии бессильно расплещется по толстой драконьей шкуре. Это не станковый ДШК с мощными зарядами. Но, с другой стороны, умирать с покорно опущенной головой как-то некрасиво.

— Огонь! — крик профессора Баргузина прозвучал громом небесным. — Бей их, Миха!

Наверное, Еремей знает, о чём говорит, потому что он явно имеет какое-то отношение к создателям старинного оружия. Неужели эта хреновина стреляет шагов на двести?

— Да бью я их, бью… — лётчик потянул спусковой крючок.

Фу-х-х-х! Вместо ожидаемого огнешара из раструба вылетела сыплющая синими искрами короткая молния или что-то похожее на неё. Вспыхнувшее высоко в небе зарево ослепило и вынудило крепко зажмуриться, и следующие выстрелы Михась сделал наугад. Кстати, а почему, кроме него, никто не стреляет?

— Всё, остановись, заряды побереги, — старший десятник хлопнул Кочика по плечу. — Ну ты могучий парень!

— Что? — Михась открыл глаза и непонимающе уставился в небо. — А где драконы?

— Испарились, — совершенно серьёзным тоном объяснил Барабаш.

— Куда?

— Не знаю, — Матвей перевёл взгляд на профессора. — Слушай, Ерёма, тут народ интересуется.

— Я предупреждал, что кристаллы грязные, — хмуро ответил Баргузин и сам посмотрел вверх. — Нужно сматываться.

— Зачем?

— Когда пепел осядет, здесь будет очень нехорошо.

— То самое, от которого это самое? — насторожился Михась.

— Ага.

— Тогда чего ждём?

— Команды, — хмыкнул Еремей. — Товарищ старший десятник, ты отрядом командовать будешь или просто погулять вышел?

— Вернёмся домой, обоих сгною в нарядах, — пообещал Матвей. — Уходим отсюда.

— Куда!

— В разведку! — Барабаш почесал затылок. — Мне думается, что пиктийский патруль не сам по себе появился. Помнишь, как в Большом Лабазе?

— Ну?

— Там три звена прилетели. Понимаешь, о чём я?

— Угу, — профессор изобразил глубокую задумчивость. — Чем дальше от основных сил, тем выше численность патруля. И если мы увидели только одно звено…

— То где-то рядом их целая толпа, — закончил мысль Еремея старший десятник. — Тут они, нутром чую.

Профессор вздохнул — их маленький отряд уже месяц пробирался к линии фронта, и до сих пор удавалось избегать стычек. Не то чтобы прятались специально или глорхи с пиктами проявили невиданное доселе миролюбие, нет. Объяснение самое простое — так никого и не встретили. Вражеские войска будто вымерли (рассматривались и сказочные варианты) или, как предположил Матвей, были стянуты для решающего наступления. Если это так, то… то воевать с целой армией не очень хочется. Шансов на успех примерно столько же, сколько у муравья, пытающегося пробить головой кирпичную стену.

— Инда побредём…

— Что? — переспросил Барабаш.

— Пойдём, говорю. Подвиги не любят, когда герои опаздывают.

Они успели. Мудрено опоздать, когда до вражеского лагеря рукой подать. Даже хорошо, что патруль своим нападением предупредил о возможной опасности, иначе бы через полверсты точно уткнулись носом в расположившихся вокруг небольшого озерца глорхийцев. Или бы не наткнулись — близкое присутствие орды чувствовалось по запахам, всегда сопутствующим головожопым. Не мытые с рождения тела, застарелая вонь прогорклого жира, невообразимое количество свежего и уже подсохшего дерьма… Оно-то откуда, если жрать нечего? Само собой появляется — не зря же в языке страны Син слово «кочевник» и слово «вонючка» обозначаются одним иероглифом.

— Значит, где-то и колдуны неподалёку, — вполголоса сказал старший десятник, устроивший наблюдательный пункт в кустах, колючих настолько, что это, пожалуй, стало единственной причиной их относительной чистоты. — Пикты еду без присмотра не оставят.

Тут он полностью прав — имперцы не дураки, чтобы упускать из виду ценный ресурс. Во-первых, степняки нужны для штурма роденийских укреплений, а во-вторых, поддержание строжайшей дисциплины в орде обеспечивает драконов свежим мясом. И не беда, что желающих нарушить её с каждым днём всё меньше и меньше — мнением консервов желудки не интересуются.

— Лошадей не слышно, — удивился Михась. — Сожрали?

— Уже давно, — подтвердил Барабаш. — И это хорошо.

— Почему?

— Лошади бы нас учуяли, у них нюх не хуже собачьего.

Да, про глорхийских коней ходили слухи, будто своим происхождением они обязаны противоестественной связи осла с волчицей, взяв от первого предка упрямство с выносливостью, а от второго унаследовав злобность, хитрость, кровожадность и прочие не самые привлекательные качества. В Родении подобную скотину не желали видеть даже в виде трофея и при удобном случае попросту уничтожали без жалости. А на вкус, кстати, неплохие, разве только жестковаты. Но если потушить хорошенько с овощами да с парой стаканчиков раки…

Михась шумно сглотнул слюну и осторожно поинтересовался:

— Дождёмся ночи и нападём?

— Тебя в детстве по голове часто били? — Матвей посмотрел на лётчика так, будто видел в первый раз. — Пустым пыльным мешком, например…

И зачем вот обзывается? Во всех прочитанных книгах герои именно так и поступали — под покровом темноты пробирались во вражеский лагерь и убивали главного злодея. Часто ценой собственной жизни. Но в следующих томах обязательно разъяснялось, что смерть являлась маскировкой, позволившей усыпить бдительность гадов более высокого уровня. Интересно, вот про него, про скромного лётчика Михася Кочика кто-нибудь напишет?

— Глорхийцев обойдём стороной, посчитаем количество драконов у пиктов, и полученные разведданные доложим командованию после перехода линии фронта, — высказал своё мнение Еремей. — Правильно, командир?

Барабаш думал примерно об этом же, потому кивнул:

— Да, обойдём. И посчитаем. И доложим. А героям, буде таковые среди нас обнаружатся, мы с Ерёмой ноги из задницы повыдёргиваем!

— А чего сразу я? — возмутился Кочик при виде явной несправедливости. — И почему сразу ноги?

Старший десятник рассмеялся:

— Заметь, Миха, я твоё имя не называл.

— Сбылась мечта идиота, — Барабаш со злостью посмотрел на Михася. — Ты накаркал.

Лётчик лишь вздохнул и не стал вступать в спор с командиром. Себе дороже.

— Не кати на парня бочку, Матвей, — неожиданно пришёл на помощь бывший профессор. — Мы сами виноваты.

Старший десятник промолчал, признавая вину. Да, попытка обойти лагерь глорхийцев закончилась неудачей. Ну кто же знал, что длинный овраг выведет точно в центр имперской армии? Хотя. Чего скрывать, дурни и есть… по запаху жареного с редкими и дорогими специями мяса могли догадаться… Не сообразили вовремя, а потом стало поздно.

Драконы почуяли чужаков не хуже сторожевых собак. Или лучше? Те ориентируются на запах, а крылатые чешуйчатые твари начали проявлять беспокойство от присутствия губительной для них энергии кристаллов гораздо раньше, чем могли бы унюхать. И уйти незамеченными уже никак нельзя. Вот же гниды… летающие!

— Суетятся, — Матвей говорил вполголоса, так как раскинутый профессором полог невидимости не прятал звуки. Конечно, во всеобщем рёве и криках вряд ли кто услышит, но вдруг? — Ерёма, мы здесь до темноты просидеть сможем?

— Не-а, — Баргузин достал из кармана горсть зарядных кристаллов к огнеплюйке и бросил перед собой на траву. — Они уже нагреваются.

— И что?

— Да так, мелочь… Скоро взрываться начнут.

— Зачем?

— Не зачем, а почему. Обычные давно бы уже бабахнули, а эти старого образца, так что чуть-чуть потерпят. Тут тыщи полторы, если не две колдунов, и у каждого магия аж из ушей плещется. К наступлению подготовились, уроды.

Матвей поёжился. Он и раньше слышал о несовместимости пиктийского колдовства с помещённой в кристаллы силой Владыки… Владыки?

— Ерёма, но ведь эти заряжал Эрлих!

— Угу, — кивнул профессор. — Потому до сих пор и не херакнули. Это сейчас старый хрен забывает про технику безопасности, а тогда…

Еремей спохватился и строго посмотрел на вытянувшиеся лица товарищей:

— Я ничего не говорил, а вы ничего не слышали.

— Понятно, — выдохнул старший десятник.

А Михась ничего не сказал, он завопил дурным голосом, вскочил на ноги и принялся приплясывать, одновременно выгребая из карманов налившиеся красным светом кристаллы. Там, где они падали на землю, поднимался дымок.

— Вот же ж, — пробормотал Барабаш и сам почувствовал нестерпимое жжение и сильный запах палёных тряпок. — Сейчас долбанёт!

Не долбануло. Хотя… хотя как ещё посмотреть.

Дальнейшие события произошли почти одновременно — плевок дракона, почуявшего мощное излучение, расплескался по установленной профессором защите; выстрел Михася, благополучно прошедший сквозь полог, испарил трёх ближайших тварей; зафыркала огнеплюйка Еремея, образуя в пиктийской толпе широкие просеки; старший десятник швырнул горячий кристалл прямо в распахнутую зубастую пасть…

— Бозэпс ра… Дедис тхна! И ещё раз туда… — чеканные слова заклинания на неизвестном языке перемешивались с роденийскими, и десяток тварей смело стремительно увеличившимся в размерах щитом. — Дедашенс мовткхнав шенс зургзе!

Обрушившиеся на защиту боевые проклятия пиктийцев бессильно рассыпались о преграду, а Еремей вздрогнул от боли и побледнел. Но очереди из его орудия (как ещё назвать помесь духовой трубы, мясорубки и огнеплюйки?) не стали менее точными.

— Пирши шевеци бичо!

От нового заклинания волосы встали дыбом и заныли зубы, мир вокруг как будто дрогнул и расплылся, но спустя мгновение вновь приобрёл прежнюю чёткость.

— Так их, Ерёма! — заорал восхищённый Барабаш.

— Заткнись! — глаза бывшего профессора блеснули серебром и, как показалось, засветились. — Стреляй!

Матвей и стрелял. Стрелял, обжигая руки при перезарядке оружия. Наверное, обжигал, потому что почерневшие пальцы не чувствовали боли, а появившиеся волдыри тут же лопались, запекаясь в краснокоричневую корку. Времени на мысли больше нет. Его нет ни на что, кроме ревущей стены огня, в которую слились молнии частых выстрелов.

По щеке ударило колючими ледяными крошками… Рядом охнул Михась и упал на колено. Сияющий купол щита истончился и пошёл радужными разводами… такие бывают на мыльных пузырях перед тем, как они лопнут.

Этот не лопнул — потускнел и разлетелся лохмотьями, вновь собравшимися в нечто похожее на ветхую и дырявую рыбацкую сеть.

— Маймуно виришвили! — заклинание немного упрочило защиту. Но дорого обошлось. Дрожь в руках… глаза застилает красной пеленой с пятнами синих сполохов… — Дедис патахи дагапаре тавзе!

— Ерёма, это ты? — старший десятник, не прекращая стрельбу, отскочил от Баргузина на пару шагов. — Не знаю, кто ты сейчас, но всё равно молодец!

Да, так уж получилось, что за последующими событиями Еремей наблюдал со стороны. Его сознание отделилось от продолжающего сражаться тела и зависло где-то между небом и землёй. Ведь может бесплотная душа зависнуть? Если с пользой для дела, то может!

А тот, что остался внизу, сыпал заклинаниями, будто пьяный матрос пустыми бутылками из-под раки, умудрялся поддерживать защиту. Лупил во все стороны из своей чудовищной огнеплюйки, прикрывал товарищей от ударов пиктийских колдунов…

«Любуешься?» — знакомый голос возник из ниоткуда.

«А что делать?»

«Помоги ему, дада шени… Себе помоги».

«Как?»

«Мыслью. Или ты за последние три тысячи лет потерял способность мыслить?»

«Старый пень…»

«Младше тебя, между прочим. Если помнишь, я появился после того, как…»

«Помню. Кое-кто отрёкся от старого мира и отряхнул его прах со своих ног. А себе прежнему, то есть мне, оставил дурную славу сказочного негодяя и древнюю пещеру».

«Про силу забыл?»

«Какую ещё силу? Несколько фокусов и белые глаза?»

«Значит, забыл. Будем лечить амнезию электрошоком».

«Чем?»

«Чем надо, тем и будем! Лови!»

Еремей вдруг почувствовал страшную боль. Странно, ведь душа без тела ничего не должна чувствовать. И следом возмущённый крик:

«Из меня не тяни! Не тяни, говорю! Вот придурок! Да чёрт с тобой, забирай! Маймуно виришвили…»

Огненная волна, эпицентром которой стал защитный купол, прокатилась по пиктийской армии. Прокатилась, сжигая живых и мёртвых, превращая в пепел драконов и людей… Вспыхивающие то тут, то там кляксы эвакуационных порталов рвали пытавшихся спастись в куски… Вой умирающих варров взлетал к равнодушному солнцу… В закипающих мозгах имперских магов билась последняя мысль. Одна. На всех.

«Что, бля, не ждали? А я пришёл!»

Эрлих вернулся. Эрлих Белоглазый.

Благой Вестник, храни Пиктию.

Горело всё, что могло гореть, а то, что не могло делать этого в принципе, — плавилось, растекаясь багровыми, сыплющими искрами лужицами. Огонь, дым, грохот… странное ощущение поменявшихся местами неба и земли — подсвеченной заревом пожара земли и скрытого за кружащимися облаками пепла неба. И вдруг всё закончилось внезапной давящей на разум тишиной, разорванной человеческим криком:

— Не ждали? Я пришёл!

Ответа нет, а человек пошатнулся и опустился на колени. Ухватился за траву, чудом уцелевшую на месте защитного купола, но сухие зимние стебли не удержали, оборвались с лёгким шелестом.

— Михась, лови его! — высокий широкоплечий бородач в изорванной форменной накидке без знаков различия сам бросился к падающему. — Держи, говорю!

— Ага, — отозвался юноша в грязной куртке из толстой кожи и, опустившись на колено, подхватил обмякшее тело. — Что с ним, товарищ старший десятник?

— Ты дурак, да? Ерёма тут такого наворотил… Да что вы понимаете в войне, летуны…

Юноша, названный Михасем, не обиделся. Попытался подняться с тяжёлой ношей.

— Он живой?

— Надеюсь.

— И как же теперь, Матвей?

— Что значит как? — переспросил тот. — К своим будем выходить, тут немного осталось. Профессора понесём на себе по очереди.

— А если носилки сделать?

— Из чего? Найди на ближайшие тридцать вёрст хоть одно дерево. И я тебя расцелую.

— Обойдусь без поцелуев.

— И это правильно, не энейцы какие-нибудь… Но тащить всё равно придётся — никто и никогда не может сказать, будто старший десятник Матвей Барабаш бросает своих. Понял, да?

— Угу, — кивнул Михась и с грустью прислушался к урчанию голодного желудка. — А по пути хорошо бы пожрать найти.

— Вот это не обещаю, — хмыкнул старший десятник. — И мешки с провизией того… тю-тю… Ладно, чуть остынет, и попрём.

— Чего ждать-то?

— Кагулово отродье, — Барабаш плюнул за пределы обозначенного сухой травой круга и, когда плевок испарился в полёте, удовлетворённо кивнул. — То-то и оно, ждать нужно.

— Долго?

— С утра попробуем, может, и сумеем пройти. Да, и посмотри тут… вдруг какой дракон не до конца сгорел.

— Или пиктиец.

— Прикажу, будешь и пиктийцев жрать, рядовой!

— Э-э-э…

— Шучу. Иди.

— Я быстро.

— Понятное дело, но если сгоришь к кагульей матери, то лучше не возвращайся.

Ночь, колышущаяся перед глазами. Ночь как море — со множеством оттенков и скрытой мощью, готовой взорваться безумством урагана. Но пока спокойная ночь. В ней светится бесчисленная россыпь звёзд, то крохотных, то крупных, но холодно-колючих независимо от размера. И такой же холод поднимается по телу от потерявших чувствительность ног к переставшему стучать сердцу. Оно остановилось и задумалось… стоит ли работать дальше… и зачем ему всё это? Для чего трудиться, проталкивая кровь по изорванным непомерной натугой сосудам… есть ли вообще в этом смысл?

В тишину и покой ночи вкрадывается шёпот, улавливаемый не слухом — краем умиротворённого и предвкушающего заслуженный отдых сознания:

— Ты что творишь, Ерёма? Не моги сдохнуть… слышишь, не моги.

Сильные толчки раздражают и мешают сосредоточиться. Сосредоточиться на чём? Всё лишнее — холодное спокойствие самодостаточно и не терпит иного. Кто шепчет? Зачем? Кому взбрело в голову прогонять уютную и ласковую ночь? Она манит… манит… Все прочь!

— Отбиваешься, гад? — шёпот перешёл в оглушающий рёв прямо в ухо. Чьё ухо? У ночи нет ушей. — Не моги сдохнуть, сволочь!

Знакомый хриплый голос. Грубый. Где-то раньше слышал? Нет, не вспомнить. Да и не нужно вспоминать, так проще и легче. Отстань.

— Как он там, товарищ старший десятник?

Опять смутно знакомые интонации. Но это уже другой. Что им нужно? И не трогайте, вы можете спугнуть ночь.

— Стучит сердце, Миха, точно стучит! Пасть ему раскрой!

Бульканье. Горечь во рту. Обжигающая и странная в этом холоде горечь.

— Проглотил?

— Да куда он к кагулам денется?

Зачем погасили звёзды? Как к ним лететь, если не видно? Верните ночь… И почему вдруг так больно?

Седой человек рывком сел, отбросив склонившегося над ним бородача с дымящейся кружкой в руке, и открыл блеснувшие серебром глаза:

— Ты кто?

— Живой! Ерёма, зараза, больше так не пугай!

— Ты кто? — повторил седой.

— Я?

— Да, и кто я, тоже скажи.

ГЛАВА 12

Упорядоченная суета военного лагеря никогда не мешала сотнику Елизару Мартину думать и уж тем более никогда не надоедала. Мартин — это фамилия такая, а не собственное имя, если кто не знает. Впрочем, вряд ли в Родении кто-нибудь не слышал про неё, так как Елизар происходил из достаточно древнего и известного славными делами рода. В иных государствах дюки с беками не могли похвастаться столь выдающимися предками. Да, они не могли, а сотник просто не хвастался — родословная должна начинаться сверху, а не снизу. То есть чем лучше потомки, тем выше слава их пращуров. И наоборот, разумеется… один подонок в состоянии испортить репутацию не только родителей, но и бросить тень на прадедов.

Собственно, сейчас в обязанности Мартина как раз и входила задача по отделению немногочисленных подонков от общей массы вышедших из окружения нормальных бойцов. Из нескольких окружений, честно сказать, — война для Родении началась немного неудачно, и пиктийцы прорвались, оставив в собственном тылу вполне боеспособные на тот момент роденийские части. Торопились поскорее штурмовать Цитадель.

И до сих пор через линию фронта, где с боем, а где тайком, возвращались к своим разрозненные отряды. Оборванные, голодные, с только лишь холодным оружием, но чаще всего не сломленные и горящие желанием… Хм, про желания лучше вслух не говорить, ибо выражены они настолько грубо и разнообразно, что даже отрядные жеребцы восхищённо ржут, стучат копытами и закатывают глаза, тоже мечтая вступить в извращённую связь с пиктийской императрицей при помощи подручных средств, включая совковую лопату, набор пожарных багров и шестиствольную станковую огнеплюйку. Воображение у бойцов богатое, но нездоровое. Охальники, одним словом.

Но встречались и другие. Редко, но встречались. Среди тех, кто побывал в плену. Нет, они не заколдованы — имперская магия не совместима с силой Владыки, и в таких случаях даже обыкновенная огнеплюйка выдаст находящегося под чужим внушением человека, попросту взорвавшись у него в руках. Тут сложнее. Аристократы выискивают идейных, готовых отомстить… и всего лишь убирают желание жить. На войне такое у многих, особенно если видел пикирующего на родной дом дракона. И не отличить.

Это не подавление воли и не вмешательство во внутреннюю сущность человека, и это не магия. Мало ли недовольных среди проворовавшихся и отправленных на фронт тыловых жуликов? Или городских воров, поставленных перед выбором между войной и верёвкой?

Не лазутчики и не соглядатаи — передать сведенья пиктийцам невозможно. А вот в подходящий момент выстрелить в спину командиру или сыпануть отравы в полевую кухню перед самым наступлением… Так месяц назад погиб двоюродный брат Елизара, младший воевода Фердинанд Грохот — удар копья в живот… и всё.

— Десятник! — позвал Мартин.

— Я, — полог палатки чуть отошёл в сторону. Опытный и хорошо знающий командира боец немногословен, обходясь без предписанных Наставлениями приветствий. В бою отвык говорить длинными фразами, а для заградительного отряда бой не заканчивается никогда.

— Приведи вчерашних. Их покормили?

— Да.

— Всех троих веди.

— Хорошо.

Не удивляется и не возражает. Уверен, что в случае опасности сотник легко справится с тройкой оголодавших окруженцев. Если, конечно, этой самой опасности представится удобный случай — Елизар не похож на прекраснодушного идиота. Без похвальбы.

Барабаш смотрел на сотника хмуро. А чему вообще радоваться-то? Столько было надежд и предвкушений… вот выйдем к своим, а потом… А эти мало того что взаперти держат, так ещё при попытке возмущаться фингал здоровенный поставили. Под левым глазом, ага. Рядовому Михасю Кочику. Сам Матвей не настолько молод, чтобы ожидать торжественной встречи как легендарных героев, да и в армии уже второй десяток лет. Порастратил иллюзии.

Но обиднее всего не фингал. Тем более под чужим глазом, а то, что им не верили. Не верил вот этот самый человек, представившийся командиром заградительного отряда Елизаром Мартином. Да, немного скрыли из случившегося в пиктийском тылу, не без этого, но главное-то рассказали! Умолчали только про способности профессора Баргузина, тем более Еремей всё равно их потерял. Вместе с памятью и отшибло напрочь. А если бы и сохранились… кто поверит в способность втроём смешать с землёй кагулову тучу драконов вместе с хозяевами? Глорхи, как не заслуживающая внимания мелочь, не в счёт.

— Итак, ты утверждаешь, что являешься старшим десятником? — в который раз переспросил сотник.

— Нет.

— Вот как?

— Не утверждаю, а говорю, как оно есть на самом деле.

— Забавно. И кто же может подтвердить твои слова? Только давай не будем опять про ополченцев — из той когорты никого в живых не осталось.

— До войны я служил в пятом учебном лагере.

— Том, что у деревни Чистая Сопатка в десяти верстах от Цитадели?

— Да, там проходили ежегодные сборы резервистов рядового состава, и…

— А потом всё удачно сгорело при драконьем налёте, в том числе и бумаги. Какое странное совпадение, не находишь?

Матвей стиснул зубы и засопел. В глотку себе забей эти совпадения, сволочь!

— Не нахожу. Я не терял.

— Замечательно! — обрадовался командир заградотряда. — Ты не терял, а вот твои товарищи… если их можно так назвать. В смысле, товарищами.

— Ну? — Барабаш смотрел в упор, ожидая продолжения. — Что не так?

— А всё не так. Про одного говоришь, будто потерял память, другой же вообще потерял чувство меры. Как говорится — ври, да не завирайся! Сказки про полёты над пиктийской столицей и бомбардировки дворца императрицы…

Понуро молчавший Михась не выдержал:

— Не дворец, а драконий питомник! На дворец другие звенья шли! — обернулся за подтверждением к профессору, но, вспомнив, тяжело вздохнул. — Но я на самом деле там летал. Может быть, всё засекретили?

— Ага, и открыли тайну только тебе, неизвестно каким образом оказавшемуся в тылу противника. Ты себе льстишь, молодой человек.

— Но проверить… — растерянно пробормотал Михась.

— Как только получу кристалл связи непосредственно с Владыкой или одним из адептов Триады, так непременно это сделаю, — рассмеялся сотник. — Или попросить, чтоб его сделали прямо тут? Профессор, вы же преподавали в университете кристалловедение?

Баргузин беспомощно развёл руками, а вместо него ответил Матвей:

— Он говорил, что какую-то словесность и древний шаманизм. Или шаманство, кажется.

— А сам ответить не в состоянии?

— Но я же рассказывал — Еремей потерял память и онемел.

— Совсем?

— Надеюсь, не навсегда.

— Я тоже надеюсь.

Старший десятник мысленно грубо нарушил дисциплину и субординацию, обозвав про себя Елизара Мартина выкидышем от противоестественной связи лишайного гэльского варра с дохлым винторогим кагулом. Ну не объяснять же, что Еремей в разговорах часто начал переходить на неизвестный язык, одна часть слов в котором похожа на боевые заклинания, а другие звучат великолепными в своей красоте и сочности ругательствами. Нет уж, лучше объявить свихнувшегося профессора немым. Бережёного Триада бережёт…

Помолчать ему всяко лучше, ибо если даже Баргузина не примут за пиктийского лазутчика, что маловероятно, то отправят в столицу, дабы всласть покопаться в мозгах в поисках новых знаний. Не руками, конечно… есть более действенные способы у товарищей со значком Недрёманного Ока на накидках. Оно кому надо?

— Не получается, значит, у нас разговора, — огорчился сотник. — Тогда другое подскажите… Что это такое и где вы его взяли?

Елизар сдёрнул лежавшую на раскладном столике холстину, открывая прихваченную из эрлиховой пещеры странную огнеплюйку. И что же её Михась с собой таскал, аблизьян неумытый? Да и сам хорош — мог бы приказать закопать найденный артефакт куда поглубже. Нет же, пожалел добычу!

— Не хотите говорить, — командир заградотряда сделал правильный вывод и хлопнул в ладоши. Коротко бросил заглянувшему в палатку десятнику: — Увести.

В землянке, приспособленной под тюремную камеру, тепло и сухо. Походная печка в углу раскалилась до малинового свечения, рядом ящик с древесным углём, у выхода бадья для прочих удобств… живи и не тужи. Единственный вопрос — сколько той жизни осталось? Вроде бы не принято в Родении отправлять людей на встречу с Триадой лишь по подозрению без всякого суда и следствия, но нужно же когда-нибудь попробовать? Почему не начать с них?

— Что с нами будет? — Михась лежал на укрытых старым сеном нарах, закинув руки за голову, и вроде ни к кому не обращался. Мысли вслух.

— Ясное дело, — живо откликнулся мающийся от безделья старший десятник. — Завтра нас расстреляют перед строем, а послезавтра отправят на шахты. Кристаллы добывать будем.

— Мёртвые на шахтах не работают.

— Ты откуда знаешь?

— У меня родной дядя до войны медным рудником заведовал.

— Вот! Медным! А кристаллы только мертвяками! Ерёма, подтверди.

Бывший профессор вздохнул и повернулся лицом к забранной горбылём стенке, но старший десятник использовал его молчание как знак согласия.

— Вот видишь, Михась, если Еремей про это забыл, значит, было о чём забывать.

Лётчик плюнул, попав в низкий потолок, и тоже отвернулся. В то, что сотник не разберётся в их невиновности и честности, как-то не верилось. Не хотелось бы умирать глупо. В бою — ещё куда ни шло, а лучше, конечно, при совершении подвига. Так не страшно. Умирать вообще не страшно, иначе бы не вызвался добровольцем в лётный отряд, но хочется сделать это с чувством и толком. Но без расстановки. Да.

— Профессор, вы спите?

— Чего тебе?

— А как вы думаете…

— Обычно я думаю молча, — недовольно пробурчал Баргузин и попросил: — Ты тоже помолчи, а?

В палатке командира тоже происходил разговор, но куда как более оживлённый и содержательный — фляжка с золотистым легойским способствует откровенному развязыванию языков. Здесь можно. Здесь не учебный лагерь с его возведённой в абсолют дисциплиной.

— Не предатели они, командир, точно тебе говорю, — десятник сделал осторожный глоток. — Немного темнят, не без этого, но не предатели.

— Да я сам понял, — сотник принял фляжку и с отвращением посмотрел на полоску вяленого мяса на столе — оскорбительная закуска для столь благородного вина.

— И что же?

— Хочу знать, что там на самом деле случилось с профессором.

— Зачем?

— Нужно, — Елизар всё-таки отгрыз кусок мяса, вкусом и твёрдостью напоминающего подошву очень долго ношенного сапога. — Дело в том, что я закончил университет восемь лет назад и прекрасно помню заведующего кафедрой навийской словесности и древнебиармийского шаманизма Еремея Баргузина. Забавный такой толстячок с рассеянным взглядом, наплевавший на всё, что не касается науки. Ещё зануда страшный.

— Значит, там другой профессор был. Этот не на зануду похож, а на пиктийского дракона. Жилистый живорез со взглядом через прицел.

— Не был Баргузин бойцом. Вообще никем не был. Учёный же…

— Угу, — согласился десятник. — А чего сам дёргаешься, когда его видишь?

— Дёргаюсь?

— А разве нет? Внутреннюю чуйку не обманешь, командир.

— Может быть, — неохотно согласился Елизар. — Но всё равно это тот самый профессор. Тот самый, но совсем другой.

— Нам какое до этого дело? Тухлости мыслей в них нет, а о прочем… Засовывай троицу в первую же формирующуюся манипулу да и забудь.

— Ага, служи по Наставлению — получишь прославление…

— Да, как-то так.

Сотник Елизар Мартин привык доверять мнению и советам опытного десятника. А почему бы не доверять отставному начальнику Разыскного Стола при столичном Разбойном Управлении? Ну и пусть ушедший в армию добровольцем пенсионер играет роль добросовестного и туповатого служаки. Зато как играет! И мозги никуда не делись, и способность определять внутренние качества человека по одному ему известным признакам. Быстро и безошибочно. Кстати, при желании Ферапонт Ницше вполне мог командовать чем-то большим, чем манипула в заградотряде. Но не хочет.

— А что с тем артефактом делать будем?

Десятник опять изобразил восхищение великолепным вкусом легойского вина и пожал плечами:

— Отправь по команде.

— Хочется разобраться самому.

— Зачем? Это же оружие. Неизвестного происхождения, но оружие. Жалко, конечно, что зарядов к нему нет… Оставшиеся не трогай!

— Скучный ты человек, Ферапонт.

— Зато ты, командир, излишне весёлый. Пусть высоколобые мудрилы разбираются — глядишь, через полгодика у нас новые огнеплюйки появятся.

— Может быть, — кивнул сотник. — Но этот Барабаш всё равно темнит.

— Тебе-то скрывать нечего, ага.

— Я во вражеском тылу не был!

— А они были, и что из этого? Дурак ты, Елизар, уж прости за откровенность. А ещё слишком молод и соплив, чтобы в людях разбираться.

— Молод, да. Но кто недавно признался, что с профессором боится взглядом встречаться?

— Я, — подтвердил Ницше и решительно забрал у командира фляжку. — Вино, кстати, дерьмовое, с привкусом синского горного хвоща. Обязательно купцу в морду дай. Так вот… о чём мы?

— О профессоре Баргузине.

— Да? Или о его взгляде? Как хочешь, Елизар, но пусть этот кагулий выпердыш на пиктийцев смотрит, а у нас ему делать нечего.

— Предлагаешь закрыть дело?

— А оно было вообще?

Затопали тяжёлые шаги по хлипким деревянным ступенькам, и в землянку вошёл всё тот же молчаливый десятник, что водил на допросы к командиру отряда и обратно. На пол упал внушительный тюк.

— Одевайтесь.

Барабаш соскочил с нар, наклонился, развязывая стягивающий горловину мешка шнурок, и спросил:

— Бывшее в употреблении, восьмая с половиной категория?

— Если знаешь, зачем спрашиваешь?

Действительно, глупый вопрос. Чистое, и ладно, а что это обмундирование носит следы аккуратной штопки, так то не беда. Но с размером угадали, однако.

— О, а это что такое? — Матвей вытащил короткую простёганную куртку чёрного цвета. Новую. Без воротника почему-то. — Слушай, а куда здесь знаки различия пришивать?

— У тебя их нет.

Старший десятник, теперь уже бывший старший десятник, сплюнул на пол. Разжаловали, значит? Ну и кагул с вами, охрами двухвостыми, воевать и рядовым можно.

— Куда нас?

— На войну, куда же ещё.

— Понятно, что не к бабушке вареники со сметаной есть.

— Тебе не всё ли равно?

— И то верно, — согласился Матвей. — Старое шмотьё куда девать?

— Тут прямо и бросишь. И не засиживайтесь, построение по сигналу колокола. Да сам знаешь, чего объяснять.

— Знаю.

— И за своими присмотри.

Ферапонт ушёл, оставив Барабаша в некотором недоумении. Почему десятник избегал встречаться взглядом с профессором и вообще старался не смотреть в его сторону? Очень старательно избегал. Неужели замыслил гадость? Вот сволочь, а на вид показался вполне приличным человеком.

Новый командир, вернее, командир вновь сформированной манипулы, Матвею сразу не понравился. Это что нужно было натворить, чтобы попасть на эту должность в звании старшего сотника? Не иначе, как сожрать все припасы у вверенного ему подразделения — морда-то вон как сыто лоснится, аж чуть не лопается. Значимая такая морда, кулакопросительная. И глазки хитрые-хитрые, будто хочет попросить денег взаймы, а потом не отдать. Или вообще взять без спросу.

Вот он стоит перед неровным строем, выставив вперёд тренированное упражнениями с вилкой и ложкой пузо. Осматривает подчинённых, и, судя по всему, подчинённые ему очень не нравятся. На себя посмотри, орёл горный!

— Ну что, бойцы, будем знакомы? Я командир манипулы и с сегодняшнего дня буду вашим всем. Да, так и говорите, мол, старший сотник Вольдемар Медведик — наше всё. Кому это непонятно и у кого есть глупые вопросы? — прошёлся со смешным пыхтением и ткнул пальцем Матвею чуть ли не в нос. — У тебя, например?

— Рядовой Барабаш! Вопросов не имею!

— Рядовой, говоришь? Ну-ну, пусть будет так. Заместителем моим станешь, понятно?

— А-а-а…

— Время, отведённое на глупые вопросы, закончилось. Веди людей на обед, заместитель. Да, а потом к отрядному складу за оружием. Надеюсь, никому не нужно объяснять, что такое армейская огнеплюйка?

Обедом это мог назвать только неисправимый жизнелюб, и до войны за подобное обращение с продуктами любой повар рисковал получить в морду, причём неоднократно. Бойцы по одному подходили к устроенной прямо на открытом воздухе кухне, где получали на руки деревянную ложку, кусок непропечённого хлеба и котелок со странным месивом из варёного зерна и рыбьих голов. Посуду потом подразумевалось оставить себе для дальнейшего пользования.

— Пока под арестом сидели, жратва лучше была, — заметил вяло ковыряющийся в бурде Михась.

— Так мы на довольствии в заградотряде стояли, — со знанием дела пояснил Барабаш. — А сейчас на общем пайке по тыловой норме последнего разряда. Ничего, скоро сухой паёк получим, немного легче станет.

— Его можно будет съесть?

— Даже нужно. Какой смысл хранить, если завтра попадёшь под драконий плевок?

— Спасибо, утешил.

— Да не за что, кушай на здоровье. Добавки не нужно?

— Сам могу поделиться.

Кочик насильно запихнул в рот пару ложек каши и замер, прислушиваясь к ощущениям. Нет, вроде бы обратно не лезет. Нужно пользоваться моментом и затолкать в себя остальное.

— А где они среди степей столько рыбы взяли, да ещё мелкой?

— Это не рыба.

— Да?

— Хотя если снежному головастику оторвать лапы… Да ты кушай, Михась, кушай! Чего так позеленел?

— Уже не хочется, — бывший лётчик бросил ложку в котелок.

— Согласен, — Барабаш тоже перестал есть. — После жареной драконьей печёнки как-то не то. Приятной горчинки в головастиках не хватает, нужно было с лапами варить. Правильно я говорю, Ерёма?

Баргузин неопределённо пожал плечами и продолжил наворачивать кашу так, будто это и не каша вовсе, а приготовленное лучшими столичными поварами блюдо. Вот непробиваемый профессор! Наверняка с детства привык к устрицам, ползунам, жаренным в меду каганитским саранчоусам, нетопыриным крылышкам в кисло-сладком соусе и прочей отвратной гадости, почему-то выдаваемой хитрыми легойцами за еду. Их кухня в последние лет сорок вошла в моду… тьфу!

Полученное оружие тоже принесло одни огорчения: старые огнеплюйки с выщербленными прикладами и признаками некачественной починки, соляные кристаллы на двенадцать зарядов, тупые пехотные мечи, иные даже погнуты…

— И как этим воевать? — донельзя мрачный Барабаш обратился к командиру без чинов. — С нашим хламом я на тушканчика побоюсь пойти, не то что на пиктийцев.

— Победа достаётся правому, а не сильному! — жизнерадостно рассмеялся старший сотник и похлопал себя по животу. Но потом вдруг наклонился к Матвею и зашептал в ухо: — Ты в своих друзьях уверен?

— В каком смысле?

— Во всех. И ты прав — этой дрянью даже самоубийство не совершить, — Медведик огляделся по сторонам, дабы убедиться в отсутствии лишних ушей, и его голос стал ещё тише. — Дело есть, но нужны надёжные люди.

— А поподробнее?

— Можно и подробнее. Слушай сюда, заместитель…

ГЛАВА 13

— Ну что же ты его со всей дури-то, а? — Барабаш со злостью сплюнул. — Чай, не глорхийских головожопцев бьёшь.

Профессор в ответ лишь засопел в темноте и подсунул под голову лежащему без сознания часовому обмотанное чистой портянкой полено, использованное в качестве оружия. Ну, не рассчитал немного, с кем не бывает? Тем более в таком деле опыта нет и лучше перестраховаться, чем попасться с поличным из-за неуместной жалости. Ведь старший сотник доходчиво объяснил, на что они идут и чем это грозит в случае неудачи.

А вот, кстати, и сам Медведик появился. Удивительно, но внушительное брюхо совсем не мешает ему ползать, а бесшумности движений позавидовала бы даже кошка. Обычно жизнерадостный командир недоволен:

— Почему так долго возитесь?

— Да вот… — Матвей показал на часового.

— Ну и что? Я за это время двоих сделал.

— Совсем?

— Ага, до смены постов не очухаются. Ну что, орлы, полетели?

На ограбление склада бывший старший десятник Матвей Барабаш согласился сразу. Ну, не совсем сразу, а после того, как командир манипулы заверил, что его интересует лишь нормальное оружие, новое обмундирование и провиант на тридцать два человека. Как раз на вверенное ему подразделение. И ничего лишнего, ровно столько, сколько положено по нормам военного времени, плюс троекратный запас на всякий непредвиденный случай. Так и сказал — мол, полагается, так отдайте, а заморозить людей или допустить голодные обмороки не позволяет фамильная честь потомственного… Тут Медведик спохватился и сделал вид, что закашлялся. Заканчивать фразу он не стал.

Склад располагался ровно на половине пути между лагерем заградительного отряда сотника Мартина и ближайшей станцией самоходов. После успешной операции командир манипулы планировал заявиться к военному коменданту этой самой станции, дабы ближайшим рейсом отбыть в городок Масюковщину, где и формировался их полк. Не самое лучшее средство передвижения, однако, но самое быстрое. До войны младшие братья «Левиафанов» не пользовались популярностью у путешественников из-за жуткой тряски при отсутствующих удобствах. И лишь нехватка времени заставляла людей сесть на открытую восьмиколёсную платформу с сиденьями, вместе с десятком других таскаемую лязгающим железом чудовищем. Со стороны это напоминало длинную связку сосисок, которую с урчанием прёт убегающий с ворованным богатством бездомный кот.

Впрочем, между самоходной поездкой и пешим маршем разумный человек всегда сделает выбор в пользу скорости. Матвей себя к таковым причислил после некоторого раздумья.

— Не отставайте, — командир проскользнул к воротам внушительного, заглублённого в землю амбара. — Смотри, какой забавный здесь замок.

Барабаш не находил в замке ничего забавного. Здоровенная штуковина весом в четверть пуда и с толстой дужкой — такой сбивать замучаешься, если вообще что-нибудь получится. Только охрану на ноги поднимешь… Вот бы где пригодились утраченные Баргузином способности.

Вольдемар Медведик смотрел на вещи проще. Покопавшись в карманах, он вытащил нож, подозрительно напоминающий такой же, висевший на поясе у командира заградотряда, и поковырял им в скважине. Выругался шёпотом и на замену ножу достал хитро загнутую проволоку.

— А если так? — в замке что-то громко щёлкнуло, заставив Барабаша вздрогнуть, и довольный старший сотник выдохнул. — Ну и во-о-от… Защита от честных людей, мать их.

— А мы?

— Мы самые честные, от нас никакая защита не спасёт. Открываем?

Матвей потянул створку, всей душой надеясь, что местные тыловики не стали экономить на смазке петель. И на самом деле не экономили…

— Профессор, не стойте столбом, проходите, — Медведик сделал приглашающий жест и первым шагнул внутрь. — И чем нас Триада вознаградит за беспримерную храбрость?

Триада им сегодня явно благоволила — ум соглашался с необходимостью небольшого нарушения закона. Честь не находила в этом ничего предосудительного, а совесть настойчиво советовала не мелочиться и брать всё с пятикратным запасом. А то, что не пригодится, можно будет потом выгодно обменять. Да хоть на те же огнеприпасы, которых, как известно, слишком много не бывает.

— Матвей, посвети, — старший сотник сунул Барабашу карманную огнеплюйку и тут же выругался, споткнувшись в темноте о какие-то ящики.

Особенностью личного оружия командиров, начиная с сотника (и предметом зависти младших по званию), являлась возможность использования его как фонарика. Всего-то и нужно переключить подачу энергии с кристалла на самый минимум и повернуть навершие ствола до щелчка, что бывший старший десятник и сделал. Широкий луч высветил полупустые полки.

— Вовремя мы.

— Это точно, — кивнул Медведик. — Увозят потихоньку.

— К наступлению всё в части передают?

— Вряд ли, тогда бы и ночью работали. Впрочем, нам до этого дела нет, давай грузиться. Профессор, подайте сигнал.

Еремей выглянул из ворот, прислушался и издал звук, отдалённо напоминающий кряканье дикой утки. Оно конечно, не сезон для водоплавающих птиц, но всё остальное у Баргузина получалось ещё хуже. Тишина стала ответом.

— И где Михась? — Барабаш тоже подошёл к воротам. — Покрякай ещё раз. Слышишь?

То, что слышал профессор, на утку совсем не походило. Скорее на фырканье очень большого ёжика, причём подкованного и умеющего ругаться на роденийском языке. Ну точно, он!

— Вы почему сигнал не подали? — прикативший телегу Михась выглядел обиженным. — Мы же договорились.

— Еремей подавал.

— Да? Вроде крякать нужно было, а не хрюкать. Или это в желудке урчало?

— Не умничай, рядовой, — старший сотник Медведик вынес со склада первый ящик. — Полки со жратвой у дальней стены справа. Действуй, нам нужно поторапливаться.

— Сделаем, командир! — бодро отрапортовал Кочик и порысил в темноту. Чтобы найти еду, свет ему не требовался.

Вольдемар оказался прав — в небрежно сваленных в углу ящиках оказалось то, что хоть раз в жизни мечтал попробовать каждый уважающий себя роденийский мужчина. Мечтал, слышал многочисленные рассказы, но почти никогда не видел. Сухой паёк пластунов. Обычные с виду баночки, упакованные в промасленную бумагу какие-то прямоугольные брусочки, пакетики с разноцветными полосами по диагонали… несколько пузырьков с притёртыми пробками.

Да, немало ходило слухов, в том числе и заставляющих сомневаться в их правдивости. И вот наконец-то выпал случай испытать на себе. А одну бутылочку непременно следует сохранить до мирных времён, дабы удивить женщин своей выдающейся… хм. Ведь неутомимость проявляется не только в способности пройти без остановки триста вёрст, не так ли?

— Не спи, Михась, загружай телегу, — недовольный голос Барабаша вывел лётчика из мечтательного настроения. — Пошевеливайся, кошкокрот беременный.

— Да загружаю я, загружаю… Много брать-то будем?

— Сколько совесть позволит.

— Это хорошо, значит, всё заберём.

Еремея Баргузина, помогающего старшему сотнику таскать ящики с новенькими огнеплюйками, тревожили странные воспоминания. Скорее даже не воспоминания, а лёгкая их тень, потому что, как ни напрягай мозги, чёткой картинки не вырисовывается. Так… смутные и отрывочные видения. Будто бы уже случалось такое — ночь, склад, полки с оружием. Профессор даже за угол заглянул — показалось, что оттуда торчат стоптанные сапоги валяющегося с перерезанным горлом глорхийца. Нет, действительно померещилось. Без памяти плохо.

И ещё постоянный чужой голос в голове. Ругает последними словами, интересуется здоровьем, требует сообщить о своём местонахождении, приглашает в гости. Вот с ним бороться просто — представляешь густой овсяный кисель (знать бы ещё, что это такое) и скидываешь в него постороннее вмешательство. Забавно наблюдать, как чужак там барахтается, не в силах выплыть и не в состоянии утонуть.

«Дада шени, Ерёма! Ты где, сволочь?»

«Я тебя не знаю».

«Зато я знаю, этого достаточно».

«Уйди из головы».

«Удавлю».

«Прочь отсюда!»

Кто он, этот голос? Сам Баргузин вспомнить не мог, а Матвей на осторожные расспросы только пожимал плечами и в случае особой настойчивости крутил пальцем у виска. Да, без памяти плохо.

— Время, ребята, время! — подгонял подчинённых старший сотник. — Смена часовых через сорок минут, [2]а нам ещё нужно смыться как можно дальше.

— Успеем, командир! — запыхавшийся Михась с натугой взворотил на телегу мешок и на вопросительный взгляд пояснил: — Я там оставил немного, так что всё честно!

— Быстрее! — Медведик посматривал на начинающее светлеть небо. — Уходим!

Утро следующего дня принесло новые заботы.

— Ну, нет свободных мест на самоходы, нет! — комендант станции стукнул кулаком по столу и болезненно поморщился, дёрнув левым плечом. Осторожно погладил заправленный за ремень пустой рукав. — Не рожу же я тебе лишние платформы?

Он в звании всего лишь десятника, но обращается к Медведику как к равному, порой переходя на повышенные тона. Ругаться, правда, ещё не ругается, но к тому всё идёт.

— А я не требую лишние. Заметь, вообще не требую, а только прошу, — старший сотник примирительно улыбнулся. — Но неужели для отдельной пластунской манипулы особого назначения не найдётся что-нибудь ездящее? Нам ведь не «Левиафан» нужен, понимаешь?

Комендант вздохнул. Он прекрасно понимал, что хорошо экипированная и вооружённая новейшими огнеплюйками манипула не является обычным пехотным подразделением. Опытному человеку сразу заметны повадки прошедших огонь и воду бойцов, а от взглядов некоторых из них бросает в холод. Особенно нехорошо смотрит вон тот, с серебряными глазами. Ну прямо вылитый Эрлих, доведись тому служить в роденийской армии.

— Ты, товарищ старший сотник, на меня не дави! Знаешь, сколько каждый день таких, как вы, орлов пролетает через станцию?

— Не знаю и знать не хочу, — хмыкнул Медведик и достал из-за голенища сложенный вчетверо лист дорогой синской бумаги. — Скажи, вот это не сможет прикрыть твою задницу от начальственного гнева?

— Да при чём здесь начальство? — десятник развернул документ и уважительно присвистнул. — Что же сразу-то не сказал?

— Секретность, — опять улыбнулся старший сотник.

А бумага и в самом деле внушала почтение — печати с изображением Недрёманного Ока, солидные подписи, расплывчато обозначенная задача… И требование ко всем оказывать любую возможную, а при случае и невозможную помощь. Да, хороший документ, не зря потратил на него целых полчаса личного времени. Действительно, мастерство не пропьёшь. Елизару же Мартину наука на будущее — не храни отрядную печать под подушкой.

Комендант постучал костяшками пальцев по столешнице и принял решение:

— Твои бойцы самоход водить умеют?

— Мои всё умеют, а что?

— Да есть тут одна колымага… выбросить жалко, а тебе отдам. Цени!

— Сначала покажи.

— Пойдём.

Колымага превзошла самые смелые ожидания Медведика. Бронированный самоход противодраконьей обороны со счетверёнными трубами «Грома небесного» и запасом зарядов — что ещё пожелать лучшего для путешествия в сторону линии фронта? Разве что полк «Левиафанов».

— Где взял? — старший сотник обошёл вокруг роскошного подарка. — И в чём подвох?

— Тебе на оба вопроса сразу ответить или по очереди?

— Давай сначала на второй.

— Ага, значит, на оба… Эту хреновину здесь оставили две недели назад — опытный образец перегоняли на фронт, а экипаж по дороге умудрился напиться сырой воды из лужи со всеми вытекающими последствиями, — десятник рассмеялся. — Дристунов отправили в лечебницу. А замену ещё не прислали. Так что пиши расписку и забирай.

— Тебя не взгреют? Всё же секретный механизм и всё такое…

— Грелка у них не выросла, чтобы меня… хм… это самое. И потом, вы же не по блядям на ней поедете, а на фронт. Так?

— Ну да.

— Тогда чего я буду переживать? Но расписку напиши.

— Какой разговор, сделаю! — Медведик крикнул сидящим у стены станции бойцам. — Барабаш, подойди!

— Да, товарищ старший сотник? — Матвей, поддерживая репутацию непобедимых и донельзя засекреченных пластунов, подошёл неторопливо, но с готовой к стрельбе огнеплюйкой. — Кого-нибудь нужно расстрелять?

— А в рыло? — вскинулся однорукий комендант.

— Я не тебя имел в виду, — отмахнулся бывший старший десятник. — Даже вовсе наоборот, помочь хотел.

— К кагулам такую помощь.

— Не ругайтесь, — Медведик отвлёк обоих от разгорающегося спора. — Матвей, принимай механизьму.

— Эту?

— Видишь здесь другую?

Минут через двадцать сияющий, как начищенная монетка, Михась Кочик докладывал командиру о результатах осмотра полученного в подарок средства передвижения:

— Вот это мощь, товарищ старший сотник! Питание двигателя сразу от восьми стандартных кристаллов, а зарядка рассчитана на две недели непрерывной работы.

— Откуда знаешь?

— Там подробное наставление, это же опытный образец.

— Ну и ладно. Ездить на нём сможешь?

— Конечно! — Михась изобразил лёгкую обиду от сомнений в его способностях. — Не сложнее планера, даже ускорителей нет.

— Нам же не летать.

— Я могу попробовать.

— Что попробовать?

— Если будет нужный инструмент, кое-какие материалы и вообще…

Старший сотник тяжело вздохнул и закрыл глаза, стараясь не поддаться вскипающему раздражению. Не для того он бросил тёплое и вполне безопасное местечко в тылу, чтобы выслушивать идиотские предложения. Это начальник, причём очень большой начальник, может позволить себе казаться полным дураком, а подчинённым такое по званию не положено.

— Никаких полётов, мать …! Платформу прицепили?

— Так точно, прицепили.

— Тогда какого кагульего хрена мы до сих пор не выехали? Заместитель, давай команду на погрузку!

Михась убежал, опасливо оглядываясь, а подошедший комендант уважительно заметил:

— Строго у вас.

— Нормально, — отмахнулся Медведик. — Пойдём, десятник, я тебе расписку напишу. Или обойдёмся без неё?

— В наше время без бумаги никак, — усмехнулся тот. — Грамотно прикрытая задница — первейшее дело.

От станции самоходов до Масюковщины четыреста с лишним вёрст, и Вольдемар искренне недоумевал. Почему их направили именно туда, а не куда-нибудь поближе. Как будто нет в округе других частей. Ну не помрёт же командир формирующегося полка без одной-единственной манипулы? И от фронта там далеко, и перспективных направлений для наступления нет. Куда наступать, если петляющая, как вышедший из трактира пьяница, Свислочь не даёт оперативного простора? Замучаешься переправы наводить через каждые пятнадцать-двадцать вёрст. А устье зловредной речки, впадающей в Северное море, вообще славится непроходимыми болотами — летом комары такие, что сапог прокусывают и хлеб воруют. Вчетвером горбушку свободно поднимают, стоит только зазеваться.

— Хороший вечер сегодня, командир! — Матвей Барабаш поковырял в ухе мизинцем и добавил: — Только шумный очень.

Ну ещё бы, лязг гусениц наверняка слышен даже пиктийцам за линией фронта. Да вдобавок матюки сидящих на платформе бойцов. Вот уж кому достаётся — восьмиколёсную телегу немилосердно мотает из стороны в сторону, подбрасывает на каждой кочке кажущейся ровной дороги, и даже ругаться приходится осторожно из боязни напрочь откусить язык.

В самоходе гораздо комфортней. Михась за рычагами, старший сотник на командирском сиденье, а Барабаш с Баргузином за их спиной изображают расчёт «Грома небесного». Им немного хуже, но всё равно не глотают пыль. Лепота…

— Да, хороший вечер, — согласился командир и опять уткнулся в разложенную на коленях карту. — Михась, поворот не пропусти.

— Так тут не ошибёмся! — Кочик показал на разбитый «Левиафан» у обочины со стрелкой и надписью на закопченном борту — «Масюковщина 312 вёрст». — Если не останавливаться, то завтра к обеду приедем. Правильно, профессор?

Еремей не ответил. Он внимательно смотрел по сторонам, разглядывая следы войны. Про которую ничего не помнил. Всего месяц прошёл, как отсюда выбили глорхийцев при поддержке пиктийских драконирских полков, пытавшихся обойти столицу с севера. Выбили… и остановились. Рассказывают, что контрнаступление потерпело неудачу — то ли силы не рассчитали, то ли обросшие мирным жирком воеводы совсем разучились побеждать. Неизвестно. Но о прошедших боях напоминают сгоревшие бронеходы, длинные холмики общих могил с деревянными пирамидками да выжженная степь без единого кустика. И едва заметный в вышине дракон имперской разведки.

— Матвей, глянь сюда, — Баргузин дёрнул Барабаша за рукав.

Тот задрал голову и поморщился:

— Не достанем. Если бы пониже чуток, а на четыре версты его не взять, только заряды зря потратим.

— Я не про дракона. Вон там что такое?

Командир манипулы если и удивился разговорчивости ранее немого подчинённого, то вида не подал — мало ли какие у человека скелеты в шкафу. Отвлёкся от карты и привстал, разглядывая рванувший наперерез конный отряд:

— Кого ещё принесло? Вроде наши?

— Они самые. Могу голову заложить, что высокое начальство едет, — бывший старший десятник немного помолчал и добавил: — Вот только его нам для полного счастья и не хватало, бля…

Два часа спустя Матвей Барабаш полностью осознал размеры подвалившего счастья. Настроения это не прибавило.

— У меня предписание, товарищ мастер-воевода.

— Да мне плевать на твои бумаги, старший сотник! Понимаешь — плевать! — командующий Северной армией помахал перед носом у Медведика здоровенным футляром. — У самого таких полсотни штук, одна другой грознее. Так что засунь свою цидулку в гузно и к утру возьми эту бляжью высоту. И не делай умное лицо, старший сотник!

М-да… нехорошая ситуация. Вольдемар тысячу раз проклял тот момент, когда в его голову пришла мысль воспользоваться украденными в заградотряде листами. В смысле, позаимствованными на неопределённое время. Елизар Мартин сволочь! Ну кто же хранит отрядную печать под подушкой?

— Но, товарищ мастер-воевода, не проще ли послать пару «Левиафанов»?

— Проще, — согласился командующий. — Только их на всю Родению было двести пятьдесят штук. Сейчас меньше — три десятка потеряли в наступлении. Я их что, хреном ремонтировать буду?

— Есть же…

— Ага, есть. Но северный участок фронта не является решающим, и все подкрепления мы получаем в последнюю очередь. Ты не задумывался, почему целый мастер-воевода распинается перед командиром какой-то занюханной манипулы?

— Теоретически…

— Слова-то какие умные знаешь! А дело в том, что у меня на всю армию нет ни одного пластуна. Вообще ни одного, понимаешь?

Медведик понимал прекрасно. Как осознавал и то, что его бойцы являются овеянными легендами воинами лишь на бумаге. Ну надо же так попасться, а? И ведь не откажешь тому самому Серафиму Копошиле, чей портрет собственноручно вешал на стену в родной школе и ставил в пример юным, но тупым кадетам.

Командующий истолковал молчание старшего сотника по-своему:

— Задержитесь на денёк, ничего страшного. А командиру вашей бригады я письмо напишу.

— У нас полк.

— Ой, уморил, — рассмеялся Копошила. — Развели, понимаешь, секретность. Но хорошо, раз настаиваешь, пусть будет полк, а не бригада. Только эту тайну даже последний тушканчик в степи знает.

— Ну-у-у… — Медведик постарался сохранить невозмутимость.

— Да не переживай так, старшой, с вашей подготовкой ту высоту взять… Сходите ночью, возьмёте глорхийцев в ножи да и спокойно дальше поедете.

— Там только глорхи?

— Не совсем, — признался командующий. — Жопоголовых мы бы и сами к ногтю прижали, не впервой.

— Так в чём подвох?

— Шесть драконов с наездниками.

— Эх, ё…

— Они летать не могут, побитые сильно.

— Успокоили, товарищ мастер-воевода, — покачал головой Вольдемар. — Так, может, их из нашей установки приласкать?

— Уже пробовали, бесполезно. Сразу шестеро колдунов держат постоянный щит.

— Хреново.

— А я о чём говорю? — голос командующего чуть-чуть дрогнул. — Сделай этих тварей, старшой… прошу. У меня там сын на склоне остался… насовсем.

ГЛАВА 14

Михась купался в лучах славы. Наконец-то Родения узнала своего героя и воздаёт ему заслуженные почести. И пусть основное внимание пехотинцев приходится на долю самохода и пластунского обмундирования, но всё равно приятно. Можно даже представить, что бойцы Северной армии узнали о его подвиге в небе над пиктийской столицей и с нетерпением ждут рассказов живого очевидца и непосредственного участника. А что пластуны? Ну ходят о них легенды, да и пусть ходят. Лётчики, между прочим, не менее легендарны, но более засекречены. Кому не знакомо понятие военной тайны?

И не забывать отгонять от самохода особо любопытных — пехтура и техника суть вещи несовместимые. Дай им лом, и его сломают. То ли дело военно-воздушные герои, пусть даже вынужденные временно пребывать на земле!

— Миха, пойдём к командиру, — внезапно появившийся Барабаш отвесил Михасю лёгкий подзатыльник. — Да не сопрут твою механизьму, не беспокойся.

— А вдруг? — Кочик погладил тёплый железный борт.

— Тогда начнём ноги всем выдёргивать, — Матвей обвёл мгновенно засмущавшихся пехотинцев холодным взглядом. — Или кастрируем.

Вокруг самохода как-то очень быстро обезлюдело. Видимо, никто не хотел искушать судьбу и связываться со скорбными головой пластунами. Они же, поговаривают, ночью спать не могут, если в течение дня двух-трёх пиктийских колдунов до смерти не замучают. Всей манипулой, конечно… Глорхов, тех никак не менее десятка требуется. Живодёры, однако. Достойные преемники Эрлиха Белоглазого.

— Вот и ладушки, — сам себе кивнул Барабаш и потянул Михася за рукав. — Пошевеливай крыльями, орёл.

В выделенной гостям землянке поместилась бы половина баталии, а уж обычная-то манипула… Лампа освещала хмурые лица бойцов, и даже вечно сияющая физиономия старшего сотника искажена злой гримасой. И Кочику вдруг до того стало неуютно, что сразу захотелось развернуться и бежать отсюда — ответственный за чувство опасности нерв просто заверещал… в смысле, зачесался.

— Я собрал вас, товарищи, чтобы сообщить пренеприятнейшее известие, — Медведик сделал паузу, давая подчинённым самим закончить цитату из знаменитой пьесы. — Сразу скажу — ни ревизоров, ни приезда двух тёщ одновременно не ожидается, всё намного поганее.

— Лысую Гору брать будем? — деловито осведомился боец с длинным носом, явно указывающим на изрядную долю каганитской крови. — Я таки обеими руками за.

— Откуда знаешь про задание и почему согласен?

— Ой-вэй, командир, да ты не из наших ли будешь? — оживился носатый. — Отвечать на один вопрос сразу двумя…

— Короче!

— Можно и короче. Нам тут местные немного порассказали, да… Кстати, товарищ старший сотник, мой дядя готов дать неплохие деньги за драконью чешую. А уж если привезём порошок из сушёных тестикул… Озолотимся, командир.

— Какой ещё, к кагулам, дядя?

— Таки родной! У него в столице аптека на углу улицы Семи Ветров и Тихого переулка. Непременно заходите при случае, старый Пафик будет очень рад. А какую он ракию делает!

— Прекратить балаган! — Вольдемар налился дурной кровью.

— Да я ничего, — аптекарский племянник развёл руками. — Но про чешую не забудьте, а то женщины нам такого не простят.

— Женщины?

— Ага. Знаете, из чего делаются лучшие средства от морщин?

— Наплевать на средства, о другом думать нужно. Тем более покойникам деньги ни к чему. Выживем, тогда видно будет.

— Почему бы не выжить? — не унимался носатый.

— Против шестёрки драконов?

— Покалеченных и неспособных летать.

— И тем не менее.

— И что? Сколько у нас времени до выхода?

— Часа три точно есть.

Боец почесал кончик выдающегося носа:

— Когда-то меня считали подающим надежды алхимиком… Командир, я Михася заберу, хорошо?

— Есть идея?

— Да так, кое-что.

Через некоторое время Медведик оценил скромность носатого — его теоретическим знаниям по изготовлению убойных предметов позавидовал бы любой преподаватель соответствующего профиля из Второй роденийской разведшколы имени воеводы Селивана Штигля. К счастью, бывшие коллеги здесь отсутствовали, и никто не мешал старшему сотнику получать удовольствие от разговора со специалистом. Осталось только проверить знания на практике.

Адам Нечипайло (так, во всяком случае, значилось в переданных Мартином документах) осторожно вскрыл снаряд к «Грому небесному» и пояснил, показывая пальцем:

— Зелье мы на водяной бане растопим, а с тебя, командир, требуется десятка два полностью заряженных кристаллов.

— Их-то зачем?

— А пусть будут. Да не жмись, не на продажу прошу.

— Точно? Держи, — на широкую ладонь бойца лёг продолговатый футляр.

— Замечательно, — пробормотал Адам. — А теперь ещё молоток.

Увлечённому опасной работой мастеру не стоит задавать глупые вопросы, и Медведик протянул небольшую кувалду, найденную в самоходе. В принципе, он уже разобрался с задумкой алхимика — если пиктийский щит держит удары извне, то что мешает атаковать колдунов изнутри? Главное в этом деле — успеть унести ноги до того момента, когда уносить станет нечего.

Тем временем Нечипайло озадачил Михася разведением костра и добычей алхимического зелья, а сам принялся разбивать кристаллы на мелкие кусочки.

— Зачем? — схватился за голову командир манипулы. — Все двадцать штук?

— Таки да, а что? Нам же нужны поражающие элементы?

— Поражающие — что?

— Элементы, говорю. Энейское слово, обозначающее…

— Я знаю, что оно обозначает. Почему именно кристаллы?

Адам пожал плечами. Ну как старший сотник, с виду образованный человек, может забыть о несовместимости энергии роденийского Владыки и пиктийского колдовства? Стоит им только встретиться, как сразу… бум-с! Кстати, ржавые гвозди, лучше всего подковные, тоже пригодятся. Оно ведь как… драконью шкуру не пробьют, но наездникам доставят несказанное удовольствие. Жалко нет времени сварить «неугасимый огонь» — забавная штука, однако.

— Командир, давай ты не будешь меня учить?

Медведик промолчал и отошёл, решив найти себе более увлекательное занятие. Ещё лучше не себе, а столпившимся вокруг Кочика и дающим советы подчинённым.

— Строиться, орлы!

Бойцы с некоторым недоумением посмотрели на старшего сотника, отвлекающего от интересного и крайне важного действа, но тут уже вмешался Барабаш:

— Кто не слышал команду? Кому уши прочистить? Михась, дубина, не отвлекайся.

Кочик, спохватившись, поймал на лету падающий в костёр снаряд, а Вольдемар с чувством глубокого удовлетворения прошёлся вдоль выстроившейся в две шеренги манипулы. Дисциплина — первейшее дело!

— Итак, товарищи… хм… пластуны… Отставить смех! Да, пластуны! Назвался кагулом — полезай в лужу, как говорится. Есть желающие поспорить? Нет? Вот и хорошо. Мне нужны три добровольца.

Строй дружно сделал шаг вперёд, а продолжавший колотить кувалдой по кристаллам Адам поправил:

— Четыре добровольца, я тоже иду.

— Да, пусть будет четыре, — согласился старший сотник. — Ими назначаются рядовые Барабаш, Кочик, Баргузин и Нечипайло. Я возглавляю. Молчать, приказ не обсуждается! Остальным задача будет такая…

В ночь между сегодня и завтра Матвей полз по мёрзлой земле и благодарил Триаду за то, что этой зимой снега почти не было, а изредка выпадавший быстро таял от дневного солнца, окончательно выстуживаясь ночными холодами. Уж лучше глотать пыль, чем оставлять за собой глубокую борозду, так заметную на белом фоне. Пару лет назад во время приграничной стычки с теми же пиктийцами… Ладно, плохое быстро забывается… Но чистый и нетронутый снег Барабаш искренне ненавидел.

— Осторожно.

Шёпот старшего сотника не стал неожиданностью:

— Вижу.

Связанные из обломков глорхийских копий ежи частично обгорели от драконьих плевков, но между уцелевшими всё ещё были натянуты верёвки с подвешенными бубенчиками. Такими погремушками головожопые любят украшать гривы своих коней, мать их за ногу… Сейчас, скорее всего, те скакуны нашли упокоение в утробах крылатых тварей, и безделушки пустили в дело. Похвальная и разумная рачительность, однако.

Старший сотник Матвея удивил. С его-то пузом умудриться просочиться между кольями рогаток не задев ни одну из них? Действительно, бывают в жизни чудеса… бывают. Командир ещё и успевает резать верёвки со звонкими сторожами, одновременно осторожно укладывая их на землю. Оно и правильно — утром пехота мастер-воеводы Копошилы пойдёт в наступление, так пусть ребятам будет хоть чуточку полегче.

— Профессор, вы что делаете? — свистящий шёпот Михася заставил Барабаша оглянуться и замереть на месте.

Еремей не переставал поражать внезапно открывающимися способностями. Хорошо ещё, что они открываются в нужный момент, а не как попало, хотя учёная степень предполагает некоторую, так сказать, рассеянность. Вот Баргузин с закрытыми глазами дотронулся до рогатки, забормотал неразборчиво, и по верёвкам ограждения пробежал тусклый огонёк. Бесшумно раскалывались и осыпались вниз глорхийские бубенчики, связывающие обломки копий сыромятные ремни распадались истлевшими лохмотьями, но рогатки опускались на землю медленно и плавно, самостоятельно укладываясь в небольшие кучки.

— Это ты мощно задвинул, уважаю, — загруженный мешком с ручными алхимическими бомбами Адам Нечипайло полз последним и не пропустил ни единого момента занимательного зрелища. — Тётя Матильда, что держит таверну на Малой Дюковой, и то так хорошо не управляется со своими сковородками.

— Она по-прежнему портит рыбу-фиш риорданским трилистником и недоспелой капуцерной? — обернулся профессор.

— Да, а ты откуда… — Адам поперхнулся вопросом при виде светящихся в темноте глаз. — Да чтоб я сдох…

— Тихо, — зашипел старший сотник. — Помирать будем позже, сейчас некогда. Вперёд, орлы.

Алхимик-доброволец мысленно обругал себя за длинный язык и неуместное любопытство. Ведь правильно говорила в своё время покойная бабушка Рахиль:

— Адик! — она обязательно покачивала пальцем у носа непутёвого внука. — Чем меньше знаешь, тем крепче спишь!

Умная была женщина, достойного ей посмертия. Сама Триада вещала её устами! И не сказать, что Адам не воспользовался мудрым советом, нет! Вернее, каждый день обещал последовать ему, но коварная жизнь постоянно сбивала с пути истинного, вымощенного благими намерениями.

— Нашёл — молчи, потерял — молчи, — профессор произнёс загадочную фразу тихим голосом, но от него почему-то пробежал по спине холодок, и сильно захотелось закопаться как можно глубже в землю.

— Ерёма, не бухти, мы уже близко, — не оборачиваясь, попросил Барабаш. — И лопатки приготовьте.

Матвей сильно поторопился с последним предложением — ползущий впереди Медведик вдруг клюнул носом и провалился куда-то вниз головой. Все замерли, ожидая продолжения.

— Вытащите меня из этого дерьма, — голос командира звучал сдавленно. — За ноги тяните.

Еремей с Михасем продвинулись чуть ближе и обнаружили сапоги старшего сотника, торчащие над краем неведомо откуда взявшегося окопа. Что за бред, вроде бы глорхи с пиктийцами рытьём укреплений не увлекаются?

— Тяжёлый, зараза, — старательное пыхтение рядового Кочика прерывалось непочтительными комментариями. — На хлеб и воду посадить товарища командира для общего похудения. И обязательно ежедневный клистир.

— Заткнись, а то жить тебе в латрине до самой победы, — Барабаш отвесил Михасю подзатыльник и осторожно заглянул вниз. — Вот кагульи выпердыши, ловчих ям понаделали.

Можно сказать, Медведику сильно повезло — провалившись в ловушку, он попал руками точно между двух заострённых кольев, а третий, наверняка обмазанный какой-то ядовитой дрянью, почти что упёрся в кончик носа. Неприятно, наверное, торчать вот так вот кверху задницей…

— Посадил дед репку, и выросла репка большая-пребольшая, — вызволенный командир не потерял присутствия духа. — Мы пойдём другим путём, товарищи. Кстати, кто так вовремя поставил «полог безмолвия»?

Нечипайло с Барабашем одновременно повернулись к профессору, а Вольдемар добавил:

— У вас чьей работы амулет, уважаемый Еремей? Говорят, будто бы лучшие сейчас делают в мастерской Симеона Кулибуса, но стоят они… Почём брали?

Баргузин растерянно похлопал глазами, не зная, что ответить на посыпавшиеся вопросы. Какой ещё «полог безмолвия»? Не было никакого полога! И с сигнальными верёвками оно само получилось. Даже не думал ни о чём… бумс, и оно есть. А почему алхимик вздрагивает, прячет глаза и отворачивается?

— Ерёма… — позвал Барабаш.

— Да?

— Ты это… поосторожней.

— С чем?

— Со всем поосторожней, — вместо Матвея ответил старший сотник. И пригладил вставшие дыбом волосы. — Профессор, вы человек?

— Есть сомнения?

— Да, и очень большие.

Дальше ползли молча, не надеясь ни на какие амулеты, которых, как оказалось, никогда не было. Удача роденийцам улыбнулась шагов через триста, прогнав закрывающие обе луны облака. Второе ночное светило только поднялось над горизонтом, и как раз на его фоне нарисовалась мохнатая шапка степняка. Дозор? Не иначе он самый, а то с чего бы глорхийцу стоять во весь рост и всматриваться в темноту? Это хорошо — там, где дозор, обязательно должен быть проход в заграждениях и линии ловушек. Несомненно, секреты глорхов есть и в других местах, но ещё попробуй их найти. А этот как по заказу! И всего четверо кочевников. Какая восхитительная самонадеянность!

Матвей тронул командира за плечо и, показав три пальца, изобразил перерезаемые глотки. К удовлетворению бывшего старшего десятника, Медведик отмахнулся от предложения взять языка. Не нужно пленных, а требуется четыре трупа? Тем лучше и проще. Кто пойдёт вперёд?

Как Барабаш и предполагал, Вольдемар выбрал в напарники именно его. Правильно, командир должен показывать личный пример, а чтобы он не оказался смелой, но глупой выходкой, берёт с собой самого опытного бойца. Ну что, головожопые друзья, встречаем незваных гостей?

Всё испортил профессор. Никого не предупреждая и не говоря ни слова, он поднялся на колени и вытянул руки с раскрытыми ладонями в сторону глорхийского дозора. Уплывшее в темноту шелестящее облачко едва заметно вспыхивало серебристыми искрами, и через несколько мгновений послышался звук падения тел.

— Можно разговаривать вслух. — Еремей поднялся в полный рост и пинком отшвырнул не связанную сигнальными верёвками рогатку. — Только не режьте их сразу, пожалуйста.

— Обалдеть! — старший сотник первым оказался около обездвиженного дозора и ногой потрогал хлопающего глазами глорхийца. — Профессор, что это было?

— Я откуда знаю, — пожал плечами Еремей. — Оно само как-то… Но вот эти красные ниточки скорее всего обозначают сторожевые поводки, идущие к колдунам и настроенные на биение сердца. Перехватишь уродам глотку — и сразу тебе тревога. Видишь?

Сколько Медведик ни вглядывался, но никаких нитей разглядеть не смог. Зато появился вопрос, и не один:

— Ты опять поставил полог?

— Да я не знаю, как он называется!

— Но каким образом? Ты же не пиктийский аристократ? Впрочем, о чём это я… Тогда бы мы на собственных зарядных кристаллах подорвались. На глорхийского шамана тоже не похож, тем более им для колдовства нужен долгий ритуал…

Еремей усмехнулся и произнёс неожиданно всплывшее в памяти:

— Четыреста лет назад в трактате «О превратности военных судеб» мастер-воевода Ириней Шварц писал, что убить дракона может каждый. Для убийства двух нужно быть героем. Но чтобы убить сотню и самому не превратиться в дракона — просто оставайся человеком. Я не герой, товарищ старший сотник.

— Понятно. — Вольдемар в глубокой задумчивости пнул ближайшего степняка по печени. — А товарищ обычный человек сможет снять пиктийский щит?

— На Баргузина надейся, а сам не плошай! — Барабаш сильным ударом последовал примеру командира. — Вдруг у него не получится? Действуем, как договаривались.

И вообще Матвея не оставляло чувство некоторой театральности происходящего. Они, как актёры на сцене, только и делают, что треплют языками при каждом удобном случае, осталось только подпустить в голос пафосу и картинно заламывать руки, прямо-таки проституция провинциальной труппы. В смысле — презентация… но какая, к кагулам, разница!

— Предлагаешь подкапываться под щит?

— Да, но сначала попробуем найти оставленный для дозора проход. Он точно должен быть.

— Не волнуйся, — вмешался профессор. — Там завязано на всё те же поводки. Сунешься — сожжёт мозги.

— Плохо, — вздохнул Барабаш. — Ерёма, а ты этот щит увидеть можешь?

— Угу… он в трёх шагах за твоей задницей.

Слабое место в защите имперских колдунов обнаружил Кочик. Изображающий трудолюбивого кошкокрота командир послал Михася за водой к сбегающему с холма ручью, и там обнаружилась лазейка. Бывший лётчик не искал её специально, просто сначала вляпался сапогом в кучу дерьма, а потом увидел глубокую промоину, очищенную от мусора и камней. Вроде бы канава канавой, но когда вслед за объёмистым бурдюком появилась счастливая рожа степняка…

Прибежавший на шум Барабаш с большим трудом оттащил Михася от валяющегося со сломанным позвоночником глорхийца.

— Ты где эту падаль нашёл?

— Оттуда вылез.

— Ну-ка… — Матвей выдернул деревянную пробку из горловины бурдюка, принюхался и с отвращением поморщился. — Чёрная буза. Ублюдки квасили на посту, а этого ушлёпка за добавкой посылали. Мало, видите ли, показалось.

— Ага, в трактир бегал, — согласился Михась. — В степи этих трактиров… А ещё они в ручей гадили.

— Да? — Барабаш плюнул. — Мы ниже по течению воду для каши брали. Скоты…

— Мы???

— Они. И не путай, придурок.

Командир манипулы находке обрадовался — руки преподавателя разведшколы не приспособлены к лопате, и уж если подвернулся достойный повод прекратить глупое занятие, способствующее потере мастерства… Искусство самоснабжения и самофинансирования в условиях вражеского города требует тонких и чувствительных пальцев без усталой дрожи и мозолей. Нож, стилет, бритва, заточенная монетка — вот настоящий инструмент, но уж никак не лопата.

— Лезем по одному. Адам, ты первый, и в случае чего… ну ты сам понимаешь…

— Понимаю, — кивнул алхимик. — Бабушка Рахиль всегда говорила, что не нужно надеяться на вечную жизнь. Но не забудь про драконью чешую, командир, дядя таки готов дать неплохие деньги.

— Ладно, не забуду. Ползи, негоциант…

— Попрошу без оскорблений, товарищ старший сотник! — боец исчез в промоине, и через несколько томительных минут ожидания оттуда показалась его голова. — Всё в порядке, там никого нет.

Для настоящего пиктийского аристократа, чьи благородные предки не одну тысячу лет служили опорой империи, не существует невозможных заданий. Да, не существует, но Эфиальт Расмус неоднократно проклял тот день, когда лорд-протектор эрл Филиорн Эрдалер отдал приказ найти и убить человека, нанёсшего Пиктии оскорбление, выраженное в уничтожении трёх драконирских полков. Как и когда такое могло произойти, могущественнейший вельможа не объяснил, но предупредил об ответственности за невыполнение. В том, что она непременно наступит, можно не сомневаться — Императорский Совет в почти полном составе познакомился с петлёй на площади Седого Утра, а обыкновенного боевого мага из корпуса Стражей Тумана вообще в порошок сотрут и не заметят приложенных усилий.

Отыскать роденийца оказалось очень нелегко — враг короны полностью закрылся в себе, и поисковые заклинания, отражаясь от абсолютной защиты, возвращались и больно били по пославшему их. Неделю мучился, пока не догадался подойти к вопросу с другой стороны… лорд-протектор наверняка похвалит за новейшее открытие в разведывательном разделе боевой магии.

Спутники святотатца настолько пропитались болью умирающих в огне драконов и их наездников, что на скорую руку сделанный амулет тут же вспыхнул, успев выдать указание цели. Двух целей. Забрав приданный в помощь сборный отряд из нескольких оставшихся безлошадными магов и десятка глорхов с шаманом во главе, Расмус отправился в путь.

Увы, неудача постигла и тут — сначала выяснилось, что родениец уже покинул так называемый фильтрационный лагерь, а ещё через неделю головожопое драконье мясо без всякого разрешения напало на двигавшийся с большой охраной самоход. Да что глорхи… пиктийские недоумки тоже с удовольствием приняли участие в обстреле колонны боевыми заклинаниями. Уроды… не перебей их всех подоспевшая к роденийцам подмога, висеть бы эрлиховым выродкам в петле. Вшестером не смогли отправить на тот свет одного человека! Туда им и дорога!

К своим Эфиальт возвращался в полном одиночестве пешим ходом. Это поклонники Тёмного Властелина могут себе позволить переговариваться через особые устройства на дальние расстояния, а настоящий аристократ до такого не опустится. И, тем не менее, пешком, да ещё с вцепившейся в след погоней, немного неудобно.

Выход в расположение имперских частей запланирован заранее — это один из запасных вариантов на самый крайний случай. Вот он и наступил — не от хорошей жизни пришлось бежать через половину Родении на север. Там фронт уже больше месяца как застыл на месте, а вспыхивающие то и дело бои местного значения никак не влияли на общую обстановку. Шаг вперёд и два назад — похоже на смешной танец лапонских пожирателей трески, с недавних пор пляшущих под дудку Великой императрицы Элизии, да будет добр к ней Благой Вестник.

Пиктиец устал. Пиктиец смертельно устал… Последние силы ушли на незаметное прохождение сквозь позиции Северной армии тёмных, да и то приходилось как можно дальше держаться от любого вооружённого огнеметателем бойца. Да чтоб их Эрлих Белоглазый к себе живьём забрал!

При упоминании извечного противника Благой Вести впереди едва заметно что-то сверкнуло, а в висках застучали кузнечные молоты, отдаваясь в затылке страшной болью. Святотатец и убийца драконов приоткрылся?

— Хошайя эш-ш-ш-ш…

Да будет проклято ночное зрение! Родениец сиял так, что казалось, будто Расмуса окунули лицом в расплавленный металл… Рядом двое с сильным запахом чужих смертей… Они?

— Сальве люциус хох-х-х…

Нет, бесполезно, тёмный выродок опять закрылся. Ничего, его спутники видны как на ладони.

— Ох-х-х…

Это уже не заклинание. Это новая вспышка силы бросила Эфиальта навзничь и выбила дух. Слёзы на сожжённых глазах? Вздор, благородным д'орам не пристало плакать. Больно-то как…

Найти силы подняться. Пятьдесят поколений предков с надеждой смотрят с небес… Помогите. Ну что вам стоит?

Расмус с трудом перевернулся на живот и встал на четвереньки. Вот так! Хоть ползком, но достать роденийца необходимо. Страшно подумать, что такая мощь обрушится на Империю…

И опять закрылся… А те двое тут… И не за ними ли прячется святотатец?

— Работаем, ребятки, — несмотря на установленный Баргузином полог, старший сотник едва слышно шевелил губами, и Матвей больше догадывался, чем различал слова. — Барабаш, ты с профессором закладываешь заряды по внутренней стороне щита. Он, кстати, этот щит должен видеть, так что не ошибётесь… Михась остаётся сторожить лазейку, а мы с Адамом попробуем пробраться поближе к драконам, чтобы уж тварей зацепило наверняка.

— Я тоже хочу убивать драконов, — заупрямился Кочик.

— Обойдёшься, — улыбнулся Медведик. — Адам, ну и где твой взрывающийся мешок?

— Вот, — донельзя довольный алхимик снял из-за спины надоевшую ношу и выпрямился во весь рост. — Только, командир, близко подходить не стоит — рванёт к эрлиховой матери, костей не соберём.

— Сейчас-то вроде ничего?

— Щит штука грубая и нечувствительная, да и рассчитан он на высокоскоростной снаряд… У нас же мелкие осколки в бомбах.

— Понял, — кивнул старший сотник. — И обрати внимание…

Больше Вольдемар ничего не успел сказать — вылетевшее из темноты ледяное копьё прошло точно между Барабашем и Кочиком, отрикошетило от Еремея и воткнулось Адаму в живот.

— Эх…

— Стоять, бля! — закричал профессор. — Ложись!

Он вытянул руки вперёд, потом резко развёл их… Заклинаний не было, только ревущая огненная волна. Во все стороны. Три волны. Одна за другой. И пепел.

ГЛАВА 15

Сотник Ставр Блюминг (кстати, почему все особисты так любят это звание?) задёрган командованием, иссушен войной, побит жизнью, но всё это вместе взятое не мешает начальнику особого отдела Двенадцатого легиона Северной армии напевать вполголоса привязавшуюся аж сутки назад песенку:

…Гопак Брамбеуса

И хруст легойской плюшки…

На самом деле Блюминг терпеть не мог прославленного композитора и искренне ненавидел легойскую кухню. А уж модного до войны исполнителя готов был придушить собственными руками. Но, тем не менее, постоянно прорывалось:

Кабак, красавицы, бутылки, штопора.

Открыт бордель. В столице снова лето.

И море пива в налитых глазах поэта.

Всё хорошо… но тяжко по утрам.

Михась вслушивался в песенку с нескрываемым интересом. Ну разве мог два года назад страдающий похмельем и безденежьем студент предполагать сверхпопулярность написанного после дружеского застолья стихотворения? Нет, не мог. Кстати, главный редактор «Роденийских ведомостей», оценивший хорошую шутку и пустивший её в печать, не поскупился с гонораром. Добрейшей души человек — полученного хватило на две недели вдумчивого загула. Потом, правда, всей дружной компанией подметали столичные улицы под присмотром весёлой и доброжелательной городской стражи… Расквашенную морду не желающего делиться славой исполнителя вспоминали всю половину месяца, проведённую на исправительных работах.

Весело было, да. Весело даже сейчас, когда руки связаны за спиной, болят отбитые бока и от непроизвольной улыбки лопается тонкая корочка запёкшейся крови на разбитых губах.

— О чём вы говорили с мастер-воеводой Копошилой в день своего прибытия? — голос сотника звучал монотонно и обыденно, в нём отсутствовало любопытство. — Может быть, ты расскажешь?

— Не пошёл бы ты к винторогому кагулу в гузно, сынок, — стоявший справа от Михася Вольдемар Медведик скосил взгляд на торчащие нитки, оставшиеся от сорванных нашивок, и добавил: — В носе у тебя ещё не кругло, чтоб старших по званию допрашивать.

— Продолжаем запираться, значит, — вздохнул Блюминг. — Но всё равно попробуйте объяснить, почему после взрыва на той высоте вы остались целыми и невредимыми, а лично возглавивший атаку мастер-воевода Серафим Копошила убит ударом копья в спину? Единственная потеря! И кто? Сам командующий армией! Странное совпадение, не находите?

— Если военачальник забывает о своих обязанностях и лезет в первые линии, то такие совпадения просто неизбежны, — Медведик сплюнул на земляной пол. — Ему бы головой думать. А не мечом.

— Да-да, — согласился особист. — Неизбежные на войне случайности.

— Так и есть.

— Совершенно правильно! И поддельные документы пиктийцы подбросили. Какие, однако, негодяи!

Вольдемар поморщился и нахмурился, что при опухшем и отливающем синевой лице вышло как-то блёкло и неубедительно. Перестарались особисты при аресте, с-с-суки… Зато как было приятно засветить в рыло тому наглому десятнику, схватившемуся за огнеплюйку. Аж подбитые медными гвоздиками подошвы сапог взлетели до уровня глаз. Чужих сапог, естественно. А мгновение спустя Матвей с Михасем бросили безвольное тело профессора Баргузина и присоединились к празднику жизни. Ведь бить особиста — это как песня, чаще всего лебединая, но оттого не ставшая менее привлекательной.

Веселье продолжалось недолго, как раз до того момента, как к нему подключились пехотинцы. К большому сожалению — на стороне противника. Неужели завидно стало? Скорее всего так оно и есть… жлобы.

А что до документов… Да поцелует Блюминг маму винторогого кагула, если к документам можно предъявить хоть какие-то претензии. Впрочем, пусть целует и без оных — печати подлинные, бумага с соответствующими знаками, а дальняя связь после ночных подвигов Еремея долго еще будет выдавать шипение и треск вместо внятных звуков. Выдумывает сотник про подделку, как есть выдумывает!

Медведик открыл рот, чтобы сообщить свою точку зрения на Северную армию вообще и Двенадцатый легион в частности, но всё испортил не вовремя пришедший в сознание профессор Баргузин. До того он спокойно лежал в углу, предусмотрительно связанный по рукам и ногам, и дёрнула же его нелёгкая открыть левый глаз и громко произнести:

— Ш-ш-шайзе!

— Что он сказал? — с нездоровым интересом переспросил особист. — Колдует?

— Шаманит, — со знанием дела пояснил Барабаш. — Это же знаменитый знаток древнебиармийского шаманизма.

— Да? И как же сей учёный оказался на фронте?

— Известно как, по призыву резервистов. Только ведь древности древностями, но я бы не стал с ним шутить. Вот, давеча Ерёма как дал в бубен…

— И?..

— И поносное проклятие сразу на три драконьих полка! Ты, сынок, неприятности в желудке ещё не ощущаешь? Мы-то к профессору привычные, на нас не действует, но попервой ой как несладко приходилось. И чего мне цвет твоего лица не нравится? Не иначе, как съел что-то негодящее. Или Ерёма… того самого…

— Натюрлихь! — Баргузин открыл второй глаз. — Дас ист фантастиш!

Сотник Блюминг побагровел и потянулся к огнеплюйке на поясе, но его рука на половине пути остановилась. А сам он замер, прислушиваясь к внутренним ощущениям. Что-то в них не понравилось, и особист крикнул во весь голос:

— Караул!

— Ты чего? — удивился Матвей. — Не бойся, не смертельно же…

Появившаяся в землянке охрана как бы намекала, что Барабаш несколько ошибся с выводами.

— Расследование закончено, увести мерзавцев! Заседание Особого Совещания вечером. И не развязывать!

Остаток дня прошёл на редкость уныло. Больше всего досаждали стянутые за спиной руки, вернее, невозможность воспользоваться ими для отправления естественных надобностей. В Михасе проснулась неизвестно откуда взявшаяся мстительность, и он предложил напрудить в штаны, дабы непотребством и запахом досадить будущим судьям. Понимания Кочик не нашёл.

— Решат, будто со страху, — заметил Медведик. — Позору не оберёшься и всю жизнь потом будешь носить не самое приличное прозвище. Оно тебе надо? Как говорится, береги честь смолоду.

— Да сколько той жизни осталось? До ближайшей стенки?

— В степи стенок нет, это во-первых. А во-вторых… неужели думаешь, что кто-то решит пустить в расход четверых более-менее опытных бойцов? Утром под горячую руку вполне могли шлёпнуть, но никак не сейчас. Нет, мой юный друг, ты ещё повоюешь. Мы все повоюем.

— Но очень недолго, — вставил Барабаш. — Кто-нибудь помнит легенду об отряде десятника Никодима Бесогона?

Вольдемар рассмеялся. Старинную байку, рассказываемую каждому новобранцу Роденийской армии, он знал хорошо, являлся автором одной из самых непристойных её версий. Там прославленный герой во искупление многочисленных грехов был отправлен выполнять безнадёжное и самоубийственное задание во главе сформированного из преступников и подонков отряда. Потом, конечно же, погиб, но перед смертью успел насовершать немыслимое количество подвигов, включая соблазнение пиктийской императрицы. Казалось бы, при чём здесь черенок от лопаты? Особый шарм истории придавало приписываемое Никодиму изобретение парусных самоходов, на коих сей похититель женских сердец ездил покорять вражеских красавиц — особый шарм, и смех более-менее понимающих людей.

— И мне думается, что засунут нас в исправительно-искупительную баталию с одной огнеплюйкой на трое человек.

— Как это на троих? — удивился Михась. — Тем более нас четверо.

— Расчёт ДШК как раз из троих человек. А ты что подумал? Профессора корректировщиком возьмём, пойдёте, товарищ Еремей?

Баргузин прореагировал на своё имя несколько непонятно:

— Яволь!

Верёвки, стягивающие руки, заклинания не перенесли.

— Силён! — обрадовался Вольдемар, растирая онемевшие конечности. — Но всё равно поосторожней с экспериментами в закрытом пространстве.

Матвей профессорского колдовства не опасался, так как давно привык к его проявлениям и опасностям. Он вздохнул, с облегчением расправил плечи и мечтательно заявил:

— Мордобою бы сейчас хорошего. И пива.

— Не надо о грустном, — Михась лихорадочно оглядывался в поисках укромного места. Не нашёл. И тут его взгляд остановился на куче сваленных в углу папок с какими-то документами. — Да гори оно всё синим пламенем!

— Что? — на ладони Баргузина мгновенно возник огромный огненный шар.

— Я же не в том смысле, профессор!

Заседание Особого Совещания проходило на редкость уныло и предсказуемо — невнятно зачитанное обвинение в государственной измене, недоказанном, но подразумеваемом соучастии в убийстве мастер-воеводы Серафима Копошилы, расхищении народной собственности. Последнее выражалось в угоне бронехода противодраконьей обороны с намерением реализовать его по спекулятивной цене в целях личного обогащения. Вот это и переполнило чашу терпения Вольдемара Медведика, до того момента с интересом прислушивающегося к монотонному перечислению собственных, а также общих с подчинёнными преступлений.

— Ты мудак, сынок? И вообще, сотник, ты совесть имеешь, да?

— Помолчите! — председательствующий на заседании провиант-мастер легиона грохнул кулаком по столу. — Ходят тут всякие, а потом бронеходы пропадают.

— Так мне уйти? — приподнялся старший сотник.

— Я тоже пойду, — оживился Барабаш.

— И прекратите балаган! — столешница опять вздрогнула от сильного удара. — Итак, приступим к делу.

— Предлагаю его закончить, — сотник Блюминг демонстративно потряс листком с обвинительным заключением. — Здесь на двенадцать расстрелов каждому хватит.

— Экий вы кровожадный, Ставр! Тем более у нас приказ.

— Под его действие ещё нужно постараться попасть. Впрочем, как хотите, товарищ провиант-мастер.

Особист больше не настаивал на высшей мере народной защиты, и у Медведика появились смутные сомнения относительно дальнейшей их судьбы. Не лучше ли один раз отмучиться, чем потом стократно пожалеть об упущенной возможности достойно уйти из жизни? В Двенадцатом легионе наверняка чтут традиции, и расстрельный десяток преподносит уходящему в последний путь кружку лучшей раки… И под рокот барабанов оно так-то приятнее… Нет, точно сейчас загонят в позабытую Триадой и Владыкой дыру, где снежные головастики сойдут за изысканный деликатес, а охота на тараканов за единственное развлечение. Там и возможность умыться чистой водой проходит по разряду сказочных событий. Есть такие места, да… Ими даже вездесущие винторогие кагулы брезгуют. Или боятся, что скорее всего. Вот, говорят, в Кушкийском гарнизоне кобыл… хм…

Монотонный и усталый голос объявляющего приговор провиант-мастера отвлёк Вольдемара от размышлений и сравнений зачуханности отдалённых мест службы. Что это маркитант там внушает? Лишение воинских званий. Поражение в правах, но сохранение роденийского гражданства? Не жуй сопли, дяденька, объяви итог.

— …и направить вышеобозначенных Вольдемара Медведика, Еремея Баргузина, Михася Кочика и Матвея Барабаша в Масюковскую отдельную морскую бригаду специального назначения и определить срок службы в ней до тех пор, пока все четверо не издохнут.

Какая ещё Масюковщина? Так вроде бы туда изначально и направлялись?

— Погодите! — председательствующий прервал чтение и с недоумением похлопал глазами. — Кто писал приговор?

Следующие события произошли практически одновременно — побледневший сотник Блюминг выстрелил из ручной огнеплюйки провиант-мастеру в лицо, сапог мечтавшего о хорошем мордобое Барабаша влетел особисту в живот, благо опрокинутый стол не стал помехой, а вдруг возникший в землянке мерцающий туман заставил огнешар остановиться в воздухе и в нём же растаять.

— Какого хрена? — упавший на четвереньки Медведик помотал головой. — Что здесь происходит?

— Операция контрразведки Северной армии происходит, товарищ старший сотник, — третий участник суда с досадой бросил на пол почерневший от копоти защитный амулет и представился: — Младший воевода Феликс Демидко, честь имею!

— Однако.

— Извините за небольшие накладки, товарищ Вольдемар, но кто же мог предполагать, что ублюдок так нервно отреагирует на вполне невинное замечание?

— Какое?

Вместо младшего воеводы ответил провиант-мастер, только что с помощью Матвея и Михася закончивший вязать уже бывшего сотника Блюминга:

— Феликс, ты сволочь! Неужели не мог предупредить?

— У нас защита была.

— Хреновая!

— Хорошая.

— Да? А мои опалённые усы?

— Кагул с ними.

— Как ты меня назвал?

— Товарищи… — поспешил вмешаться Медведик. — Вы хотели объяснить.

— Ах да, — кивнул провиант-мастер. — Фразой об обязательном издыхании осуждённого заканчивается любой смертный приговор в Пиктийской империи. Но Феликс всё равно сволочь!

— Извини, — пожал плечами Демидко, — но ловушка была поставлена на вас обоих. Я же не был уверен наверняка.

— Хотел поймать на такой примитив?

— Обижаешь, мы до ловушки даже не добрались.

— Так что же он тогда занервничал?

— На него наш профессор поносное проклятие наложил, — Медведик с нескрываемым злорадством кивнул на шпиона. — И что там с нашим приговором?

— Обвинения снимаются по причине полной их смехотворности, — успокоил младший воевода. — А приговор тем более.

— А Масюковщина?

— Что она? Старое назначение никто не отменял, так что можешь следовать к месту службы. Вчетвером следовать — ты уж извини, но манипулу с бронеходом я у тебя заберу. Не спорь — дам бумагу. Крепкую и надёжную бумагу в отличие от кое-каких подделок.

— Грабёж.

— Угу, он самый. И заметь, я не спрашиваю, где ты взял пластунское обмундирование со снаряжением, сухие пайки да ещё кристаллы повышенной мощности к огнеплюйкам. Или спросить?

Матвей ткнул командира в бок, выражая молчаливое пожелание заткнуться и не спорить с пока ещё добрым контрразведчиком. От младшего воеводы красноречивый жест не ускользнул.

— А для вас, товарищ Барабаш, персональный подарок, — в руке Демидки появился сложенный вдвое листок. — Выписка из приказа по армии о восстановлении в прежнем звании и о присвоении очередного. Поздравляю, младший сотник.

— Поздравления на хлеб не намажешь.

— Как и ракию намазать нельзя. Но ведь это не умаляет остальных её достоинств, не так ли?

— Вы на что-то намекаете?

— Что значит намекаю? Открыто говорю и приглашаю. Будем считать, что я приношу извинения за сегодняшний спектакль и сопутствовавшие ему неудобства.

Младший воевода Демидко выполнил обещание только наполовину — ракия на самом деле оказалась высшего качества, да ещё в дубовом бочонке, придающем напитку особый привкус, но вот без намёков не обошлось. Толстых намёков, сдобренных славословиями и обещаниями. Будто бы без таких орлов контрразведка Северной армии в одночасье захиреет, враги обнаглеют и перестанут бояться, а фронт непременно рухнет, похоронив под собой надежды на скорую победу.

— Опять же у нас отпуска! — Феликс довольно быстро от намёков перешёл к прямым уговорам. — Вот вы, товарищ Кочик, только представьте, как приедете домой на побывку.

— Со знаками различия интенданта второго ранга? — Михась чуть было не сплюнул с досады, но вовремя сдержался. — Срамота. Тем более мне приезжать больше некуда.

Младший воевода немного помолчал, сочувствующе кивнул и продолжил:

— Знаки различия только для маскировки, как и соответствующие легенде должности, но на самом-то деле…

Внимательно слушавший Медведик не скрывал отрицательного отношения к предложению. Не для того он четыре месяца подряд забрасывал рапортами начальника разведшколы, чтобы в итоге осесть пусть и на опасной, но тыловой должности. Тем более всё равно добром не отпустили и в конце концов пришлось собственноручно заполнять предписание, копируя чужой почерк и подпись. Оно нужно, чтоб при очередной проверке рядов всплыло такое? До изучения прошлой жизни обычного пехотного старшего сотника никто не снизойдёт, а под сотрудника контрразведки служба собственной безопасности начнёт копать с вдумчивым удовольствием. Сильно не накажут — на фронт рвался, не к весёлым тёткам, но сделают кое-где соответствующую пометку, и на дальнейшей карьере можно ставить большую гранитную пирамиду. Или накрывать медным тазом.

— Извините, товарищ младший воевода. Но я отвечу отказом.

— А ваши подчинённые?

— Но у нас же не древняя Энеида с её буйной демократией, да простит меня Триада за грубое слово. В просвещённом государстве живём, и слово командира ещё никто не отменял. Или есть какие-то новые указания?

— Вы правы, товарищ Медведик! — Демидко примиряющим жестом показал на бочонок с ракией. — По последней на стремя, да и по коням?

— У нас нет коней, у нас самоход, — несколько сварливо заметил Михась, после пары кружек забывший о субординации.

— Нет, ребята, самоход я вам не дам!

Что бы там контрразведчик себе ни навыдумывал, но заставить пехотинца шлёпать пешком при наличии замечательного и сравнительно быстрого средства передвижения не сможет даже сам Владыка. А совесть не беспокоит и не мучает угрызениями — не чужое воровали, своё вернули. Да, не чужое — за те несколько дней самоход стал настолько родным…

И, как всякая родственная душа, с благодарностью принял освобождение из цепких лап контрразведки — завёлся тихо-тихо, что вообще-то технике не свойственно, и растворился в ночи, не лязгнув ни единой железякой. Вот поди же — грубая механизма, а понимание текущего момента ей свойственно.

Пользуясь темнотой, отмахали добрую сотню вёрст, благо почти сразу же вышли на ведущий в Масюковщину тракт. И только с рассветом старший сотник Медведик разрешил сделать привал. Предыдущие сутки никак не способствовали отдыху, а без сна и харчевания не обходились даже древние герои. Что герои, даже сам Владыка, по слухам, дня прожить не может без тарелки борща с мозговой косточкой, чесноком и пампушками. И это не считая прочих, не предусмотренных армейским пайком блюд.

— Профессор, вы с Михасем займитесь готовкой, а мы попробуем замаскировать наше чудовище.

Еремей огляделся по сторонам и почесал в затылке. Оба дела были из числа почти невыполнимых — два тощих куста на ближайшую версту вряд ли обеспечат топливом для костра и ветками для маскировки. Опять жрать холодную тушёнку? Не камни же поджигать? Хотя…

Откуда-то из глубины организма пошла тёплая волна, пробежала по рукам и сформировалась на кончиках пальцев красным светящимся сгустком. Баргузин покрутил головой в поисках подходящего камня.

«Молодец, весь в меня, — голос, прозвучавший из ниоткуда и слышимый только профессором, слегка насмешлив. — Я тоже в молодости сначала делал, а потом думал».

«Опять ты?»

«Хотел услышать кого-то другого? Не получится. Запомни, мой юный друг, я — это ты, а чужие голоса появляются в голове исключительно при психических заболеваниях. Так хочется быть шизофреником, дада шени?»

«Я ничего не помню».

«Не помнишь про что?»

«Про всё».

«Тяжёлый случай. А вот скажи, профессор, какого чёрта ты закрываешь сознание от моего поиска?»

«Не знаю, оно как-то само получается. И кто такой чёрт?»

«Мифическое существо, вроде Эрлиха Белоглазого. Только в отличие от чёрта ты существуешь на самом деле».

«Я?»

«Кто же ещё? Меня этим именем давно уже не называют».

«А каким?»

«Да никаким не называют. Хотя было их… Нет, лучше не вспоминать. Ведь до того доходило, что моим именем города называли. Кому это нужно?»

«Но ты всё равно помнишь?»

«Наша ноша… Когда-нибудь за кружкой понарасскажу такого… Давай, тоже вспоминай».

«Как?»

«Помогу, дада шени. Связался, называется, чёрт с младенцем. Закрой глаза и слушай!»

«Тишина».

«Вот её и слушай, дубина!»

Матвей Барабаш, пытающийся равномерно распределить по самоходу охапку прошлогодней травы, первым обратил внимание на нечто необычное, происходящее с профессором Баргузином. Ну не может человек светиться и парить в воздухе, не касаясь задницей земли. И ногами не касаясь, кстати. И почему это уже не удивляет? Наверное, потому, что давно в глубине души надеялся на возвращение к Еремею его пусть и пугающих, но таких полезных способностей.

— Командир, да выбрось ты это сено, лучше сюда посмотри.

Старший сотник в задумчивости почесал переносицу:

— И что сие действо обозначает?

— Многое, — с непонятной улыбкой ответил Матвей. — Хотя бы то, что теперь хоть Благого Вестника можно на четвереньки ставить, хоть саму пиктийскую императрицу…

— Я как-то… — смутился Вольдемар. — И вообще я женатый человек!

— Да? Хорошо, тогда будешь ставить драконов.

ГЛАВА 16

Громада корабля впечатляла и поражала. Когда-то по долгу службы Медведику приходилось иметь дело с флотом — в том смысле, что высокое искусство самофинансирования разведчиков не ограничивается одними только вражескими карманами, а подразумевает в том числе и внимательное обследование чужих трюмов… Да, но там всё было деревянное и значительно меньших размеров, эти же великаны способны перевозить человек по пятьсот, не считая экипажа. Замечательное изобретение, и неважно, что формой и общим видом напоминает смесь биармийского лаптя с ржавым угольным утюгом.

И становится понятным, почему формирование особой бригады проводили в относительной тайне. У пиктийцев ведь тоже не дураки сидят в командовании и в состоянии сопоставить слухи о появлении морских десантных частей с постройкой не боящихся штормов кораблей. Званием обычного полка маскировали, ага…

В Роденийской армии вообще запутанное наименование подразделений, да ещё после каждого Великого Замещения появляются новые термины без отмены прежних. Сам Эрлих Белоглазый мозги сломает, буде у него появится желание разобраться со всеми этими манипулами, баталиями, компаниями, полками, бригадами, дивизиями и прочими легионами. У пластунов с недавних пор проще всего — пятёрка, десяток, полусотня, сотня и тысяча. Три тысячи составляют полк.

В бригаде специального назначения пошли по этому же пути, только три полусотни обозвали ротой, а численность тысячи вопреки всем законам математики увеличили почти в полтора раза, как раз для удобства размещения на десантных кораблях.

— Итак, граждане бойцы, сегодня мы выходим в море для отработки высадки на неподготовленный берег в условиях небольшого шторма. Есть те, кто не умеет плавать? — старший сотник Медведик слегка прищурился, оглядывая неровный строй своей роты. — Нет, шаг вперёд делать не требуется, всё равно не поможет. Так как пополнения не предвидится. Утонувших на тренировках из списков вычёркивать не будем, и их дурацкая гибель существенно увеличит паёк оставшихся в живых. Кто хочет проявить заботу о желудках своих товарищей?

— Граждан, — поправил Барабаш, стоявший во главе второй полусотни.

— Нет, Матвей, граждане они для нас с тобой и для Родении, а между собой… Вот это мы скоро и выясним.

Строй молчал, переваривая слова командира роты. Улыбка Вольдемара, может быть, и позволила бы воспринять их как шутку, но висевший над каждым приговор заставлял сомневаться в естественности той несерьёзности. Предоставленное право сдохнуть с честью не подразумевает жалости.

— Сотник Баргузин!

— Я! — откликнулся взлетевший по карьерной лестнице профессор.

— Ваша полусотня грузится первой. Командуйте.

Давным-давно, в незапамятные довоенные времена, Михасю довелось прочитать замечательную книгу «Об удовольствиях на море», вышедшую из-под пера не менее замечательного писателя Николаса Стужи, и она заставила совсем юного тогда Кочика мечтать о морской службе. Потом, конечно, желания потеряли остроту, впечатления потускнели, тем более родители настояли на поступлении в университет, но тогда… Тогда снились шторма и свист ветра в снастях, скрип мачт и удары волн в борта, неведомые земли и солёные брызги в лицо… Вот же дурак был!

Сейчас Запертый в тесной вонючей коробке бывший лётчик, а ныне командир третьей полусотни в звании десятника, желал только одного — выбраться отсюда. Хоть куда! И пусть берег охраняют хоть сто тысяч пиктийцев, это не сможет помешать. Желают воспрепятствовать? Им же хуже!

— Гальюн свободен! — крик дежурного по отхожему месту гулко пронёсся по трюму, вызвав оживление и движение в длинной очереди.

Смех смехом, но единственный нужник на пятьсот человек (если с управлением считать) поневоле настраивал мысли на определённый лад, и посетить сей уединённый уголок хотелось вне всякой зависимости от желаний организма. Просто закрыть за собой дверку, накинуть крючок и остаться на целую минуту наедине с самим собой, отгородившись пусть тонкой, но всё же преградой от пропитанной запахом скрываемого страха массы. Это ли не счастье?

Всего минута на человека — задержавшихся ждали крупные неприятности. Командирам полагалось проходить вне очереди, но Михась так и не заметил никого, кто бы воспользовался этой привилегией. Со своими-то как раз понятно — старший сотник со своей жизнерадостностью попросту не обращает внимания на мелкие неудобства, Матвею Барабашу не позволяет гордость кадрового военного, а профессор Баргузин наверняка применил магию.

Кочик хихикнул, представляя, как на пиктийцев падает жёлтый дождь.

— А ты молодец, командир, не унываешь, — заметил помощник Михася, назначенный из числа осуждённых. — Давно воюешь?

— С лета начал.

— И до сих пор живой.

Уважительный взгляд заместителя, приговорённого к исправительно-искупительной службе за самовольный расстрел двадцати дезертиров, говорил о многом. Из встретивших войну с самого начала осталась едва ли пятая часть, и редко можно было встретить бойца с опытом хотя бы в три-четыре месяца. А этот ещё молодой, но уже хлебнувший сполна… Лет двадцать командиру полусотни, не больше? Полностью седая голова, холодный взгляд — с ним можно выжить.

— Что? — Михась приподнял голову, считая удары колокола.

Один… два… три… четыре… частая дробь. Водяная тревога!

— Максим, выстраивай цепочку!

— Есть, командир! — заместитель козырнул по новой моде и принялся пинками поднимать подчинённых. — Хватайте вёдра, мать вашу с кагулом видели!

Водяная тревога не делает различий между учебным и боевым походом. В первом случае ещё хуже, он подразумевает возвращение домой, и вычерпывать воду приходится с удвоенным энтузиазмом, подкреплённым желанием выжить. Монотонная работа — принять ведро, передать его впереди стоящему в цепочке, подхватить следующее. Как же не вовремя ослабли от ударов проклятых волн не менее проклятые заклёпки! Впрочем, они всегда слабнут в самый неподходящий момент.

Ещё ведро… повернуться… передать… подхватить…

— Михась, не спи! — прибежавший Матвей Барабаш сбил Кочика с ритма. — Командиров полусотен к тысяцкому!

Какого хрена? Раньше воевода Алехио Ченчик не опускался до бесед с младшим командным составом, и его размещение на десантном корабле никак не отражалось на… Да ни на чём не отражалось! Разве что на количество акул за бортом — с верхней палубы можно блевать не в бадейку, а благородно, прямо в воду, рыбам на радость. Плавников пятнадцать постоянно мелькает в волнах. Сам не видел, но моряки разносят слухи со скоростью молнии.

— Быстрее, товарищ десятник! — поторапливал Барабаш. — Ты профессора не встречал?

— Только что здесь был.

— Кому я понадобился?

Командование бригады посчитало учёную степень Еремея и приобретённый им боевой опыт достаточным основанием для нарушения всех Наставлений, и теперь профессор превосходил в звании своего бывшего командира — Матвей всего лишь младший сотник. А подчинённые Баргузина очень удивились, узнав, что командир не из кадровых армейцев, а из резервистов мирного времени. Может быть, укреплению репутации поспособствовал случай с выброшенным за борт заместителем? Так не нужно было кидаться с ножом, будучи пойман за руку при продаже пайков корабельному провиант-подмастерью. Вот тот не сопротивлялся и отделался всего лишь сломанным носом. И заменил собой выбывшего подельника. Разумеется, не в должности заменил.

— Ерёма, всех полусотенных к тысяцкому, — повторил Барабаш. — И очень мне это не нравится.

— Чуешь что?

— Ага, печёнкой и седалищной частью спины.

— Ладно, разберёмся.

— Твои слова да Владыке в уши.

— Обойдётся Владыка без моих слов, — непонятно усмехнулся Баргузин. — Сами справимся в случае чего, чай, не дети.

В кают-компанию можно попасть, не выходя на верхнюю палубу, но Михась упросил старших товарищей сделать небольшой крюк и осмотреть закреплённый самоход. Вольдемар Медведик настоял перед командованием бригады на включении противодраконьей установки в состав своего подразделения, но взвалил заботы и ответственность за состояние на десятника Кочика. Вот и приходилось пользоваться любым подходящим моментом для проверки, а то мало ли чего… Бойцы из третьей роты, говорят, на борт лошадь с телегой протащили, так её моряки прямо на следующий день сожрали. Нет, телегу просто в воду выбросили.

Вроде бы всё нормально? Ну, матросня, только попробуйте что-нибудь сотворить!

К тысяцкому успели без опозданий, но Вольдемар уже собирался отправиться на поиски:

— Где вас кагулы носили?

Профессор пожал плечами:

— Чего волнуешься, воеводы всё равно ещё нет. А внизу, между прочим, водяная тревога.

— Знаю.

— Так какого хера мы тут делаем?

— Мы собрались в ожидании мудрых приказов.

— Разве такие бывают?

— Конечно! Только глупые мы — никогда их не понимаем.

— А если понимаем, то обязательно неправильно.

— Примерно так, да. Ладно, давай послушаем, вот он идёт.

Тысяцкий явился позже всех, давая командирам время настроиться на рабочий лад. Ченчик вошёл походкой целеустремлённого и уверенного в себе человека, готового в любой момент вступить в бой. Об этом говорили и воронёная кольчуга двойного плетения с начищенными до блеска зерцалами, и пояс с мечом и кинжалами, и перевязь с тремя малокалиберными огнеплюйками в кобурах, и шлем с поднятым пока забралом. Герой и надежда Роде-нии. Не меньше! Любимый дедушка, устроивший Алехио на хорошую должность в бригаду специального назначения, наверняка бы гордился внуком, если б смог увидеть. Ничего, скоро вся страна услышит и ахнет в восхищении!

— Итак, мной получен приказ! — тысяцкий не стал растекаться мыслию и сразу взял кагула за вымя. — Приказ о высадке на пиктийское побережье и захвате плацдарма. Нам выпала великая честь ознаменовать трёхтысячную годовщину основания Цитадели ударным ратным трудом, товарищи!

— Без всякой тренировки и средств усиления? — с места выкрикнул Медведик.

Ченчик поморщился. Ему сразу не понравился вечно улыбающийся старший сотник, и будь его воля… Но тот назначен командованием бригады, так что приходится терпеть выскочку. Остаётся надеяться — недолго терпеть.

— Приказы не обсуждаются, они выполняются!

Не объяснять же тупому ротному необходимость проявления разумной инициативы? Вдруг он такой же трус, как начальник штаба тысячи, не далее как час назад попытавшийся убить своего командира ударом циркуля в ухо? И особистом ещё грозился, сволочь, еле скрутили.

Кстати, особист тоже не сможет помешать подвигу — измученного морской болезнью сотника ещё утром опоили отваром синского мака, и до самой высадки он безопасен. А уж славу от удачно проведённой операции как-нибудь поделят — Алехио никогда не считал себя жадным человеком. Коллективное геройство — оно тоже геройство, и нет в том умаления чести каждого участника.

— Вы отказываетесь выполнять приказ, товарищ старший сотник? — воевода бросил на Медведика победный взгляд.

Вольдемар промолчал.

— Не отказываетесь, — удовлетворённо кивнул Ченчик. — Есть ещё недовольные и сомневающиеся? После задания можете пожаловаться хоть самому Верховному Главнокомандующему, но пока…

Пауза, может быть, и показалась бы многозначительной и зловещей. Но тысяцкий сам испортил впечатление — мощно отрыгнул, распространяя на десять шагов вокруг запах используемого для поддержания здоровья и бодрости духа легойского игристого. Но если посмотреть на вопрос с другой стороны, то с чего бы командиру тысячи нагнетать обстановку? Ротные, а их всего-то трое, и полусотники числом аж в девять человек не должны бояться! В их обязанности входит уничтожение проклятых имперцев под мудрым руководством Алехио Ченчика! Э-э-э… в том смысле, что пиктийцами руководит кто-то другой. Что же до приказа о высадке… разве не это собирался предпринять Владыка, отдавая распоряжение построить десантные корабли? А путь к победе начинается с маленького шага! И кому-то нужно сделать его первым!

Обер-кадет Юлиус Камерун всегда мечтал о подвигах и потому с детства не видел жизни своей без службы в драконирском полку. Покойный отец, сгоревший в небе над Тиураной в войне с солнцепоклонниками, являлся примером для подражания — уговоры матери пойти в целители успеха не имели. Кого лечить-то? Истинные аристократы сами владеют магией и болеют разве что с похмелья, а заниматься чернью, пусть и за хорошие деньги… Слава Благому Вестнику, поместье ещё в состоянии поддерживать достойное существование семьи без столь сомнительных и неблагородных источников дохода. Впрочем, есть ещё лишённые дара дворяне, да. Но им нужнее заклинание эвтаназии, чем родовитый лекарь.

Учёба давалась Юлиусу легко, и в знак признания успехов и способностей сам начальник школы конт Хельвеций подобрал дракона юному дарованию. К большому сожалению, к тому времени отмеченные Эрлихом Белоглазым тёмные смогли уничтожить столичный питомник, и о гэльских варрах оставалось только мечтать, но и доставшийся очень даже хорош. Причём хорош настолько, что завидует весь курс. Им-то приходится летать на недомерках, забракованных приёмной комиссией лорда-протектора. Раньше подобных полуросликов содержали из жалости — у благородного д'ора не поднимется рука лишить жизни даже неполноценного дракона, а сейчас они идут на пополнение таких вот полубоевых соединений.

Да, школу отправили выполнять посильную задачу, не связанную с непосредственными действиями на фронте. Для охраны и патрулирования побережья вполне подойдут недоучки, разбавленные выздоравливающими после ранений ветеранами. Простая и безопасная работа — два раза в день пролететь над морем в поисках возможных роденийских кораблей. Хотя, честно сказать, встретить их сейчас можно только в горячечном бреду упившегося до помутнения рассудка наблюдателя, приставленного от корпуса Стражей Тумана. Мучается бедолага бездельем, пьёт круглосуточно с местным бургомистром подлого происхождения и от нечего делать усложняет и усложняет полётные задания.

Впрочем, сложности не огорчают — Юлиус всегда с ответственностью подходил к выполнению любых упражнений, а прошедший слух о замене выпускных экзаменов на аттестацию по итогам боевой практики заставляет стать ещё серьёзнее. Да и самому очень хочется побыть в одиночестве — дракон совсем не мешает и не отвлекает от мыслей, а за пять лет обучения в школе боевых магов поневоле научишься ценить редкие минуты уединения.

— Надеешься встретить роденийский флот вторжения?

Насмешливый голос за спиной принадлежит Маттео Обальдистоуну, вечному сопернику в гонке за звание лучшего ученика. Другу? Да, скорее всего другу… родственников казнённых за провал наступления членов Императорского Совета давно перевели командовать глорхийским отребьем, и в школе остались исключительно проверенные и благонадёжные воспитанники.

Маттео невзначай выставляет вперёд плечо, где красуется нашивка обер-кадета. Нашёл чем хвастаться! Получил звание на три дня позже, так помалкивай и не позорься! Вслух, разумеется, Юлиус этого не сказал — не стоит портить отношения с будущим эрлом Обальдиером, к тому же приходящимся двоюродным племянником самому лорду-протектору.

— Надеяться никогда не поздно, Мэтью.

— И зря, весна только заканчивается, и сезон штормов ещё не прекратился. Никто в здравом уме к нам не сунется.

— Тёмные отвергают Благого Вестника, значит, здравым умом не обладают. Вдруг отважатся?

Обальдистоун негромко, не выходя за рамки приличий, рассмеялся:

— Тогда не буду отвлекать благородного д'ора от подготовки к подвигу. Честь имею, Юлиус!

Дракон встретил наездника радостными прыжками в стойле и сразу же выстрелил длинным горячим языком, пытаясь определить наличие в карманах чего-нибудь вкусного. Удивительно, громадное создание, а выпрашивает вкусняшки подобно комнатной собачке. Только в отличие от блохастых любимцев престарелых леди этот не лает визгливым голосом, не гадит под диванами, не оставляет шерсть на коврах, не кусает гостей за пятки и не задирает лапу на подставку с фамильной шпагой. Чудо, а не существо.

Хотя роденийцы не так уж неправы, считая драконов злобными, тупыми тварями со скверным характером и заменяющим мозги желанием пожрать. Большинство такие и есть, только ни один драконир в этом не признается даже себе. Юлиус признаться может — его Ямато оказался одним из немногих исключений, лишь подтвердивших правило. Дух, дарованный небом, — так их называли до прихода Благого Вестника. Сейчас не называют и завидуют молча.

— Принёс-принёс, не беспокойся, — обер-кадет достал из кармана пригоршню солёных сухариков. — Слопаешь сейчас или подождём, пока закрепят седло?

Дракон фыркнул, как бы намекая, что одно другому ни за что не помешает, а в жадность наездника, наверняка сделавшего запас, он никогда не поверит.

— Держи, обжора! — мелькнувший язык смёл с ладони угощение, способное насытить разве что упомянутую комнатную собачку, и Ямато вздохнул, выпустив из ноздрей тонкие струйки дыма. — Не дави на жалость, как оседлают — дам ещё. И веди себя прилично!

Совсем не лишнее предупреждение — зверь не любит чужие руки и чуть ли не ежедневно калечит кого-нибудь из служителей. Ему весело, а выговор за порчу имущества драконьих казарм приходится получать Юлиусу. Шалопай, одним словом! А что будет, когда повзрослеет и войдёт в полную силу?

— Ямато, а ну выплюнь бяку! Сухариков больше не получишь!

Тот сделал вид, будто ничего такого и не собирался делать, а голова старшего драконюха случайно попала в пасть. Она же волосатая и невкусная… как ты мог подумать плохо, хозяин?

— Быстрее заканчивайте, — прикрикнул обер-кадет. — И где, Эрлих вас раздери, мой предполётный паёк?

— Уже здесь, благородный дор.

Камерун повернулся на голос и пренебрежительно скривился. И это называется пайком? Благой Вестник, да в трёх приведённых сопляках нет и половины потребной для патрулирования силы. А если бой?

— Издеваетесь?

— Другим и того не достаётся, д'ор! — сарджент из лишённых дара дворян, но держится с достоинством. — Тем более эти осуждены за кражу овса с конюшен бургомистра, и их можно использовать полностью.

Совсем другое дело! Юлиус осмотрел обездвиженных заклинанием мальчишек — немного помладше его самого, лет по двенадцать каждому, худые, бледные… Жизненная сила с лёгкой горчинкой голода и отчаяния. Последнее придаёт особый привкус, сравнимый разве что с остротой ненависти пленных роденийцев.

Весело забурлила кровь, а пробившееся в окошко солнце больно ударило по глазам. Где же ты, благословенный Вечный Туман столицы? Успокоиться… сейчас зрачки приспособятся к яркому свету.

— Ямато, вот тебе ещё сухарики! — Юлиус пнул обтянутые кожей скелеты. — Или без соли не будешь?

Зверь сыто отрыгнул и замотал головой, отказываясь от угощения. Это же не хлеб, и после мяса кости как-то не прельщают.

— Нет так нет, — обер-кадет по приставленной лесенке взобрался в седло и весело крикнул: — Открывайте ворота, ползуны несчастные!

Обслуга бросилась к тяжёлым створкам, и сквозь скрип плохо смазанных петель никто не услышал брошенное пожелание:

— Да чтоб вы сегодня сдохли, твари.

Никто не услышал… Какое дело волку до проклятий овец? Да и кто будет прислушиваться к бормотанию существ, лишь попущением Благого Вестника именуемых людьми… какие из черни люди?

Корм. Запасы. Консервы.

Михась с явным неудовольствием оглядел заместителя с головы до ног, и тот виновато отвёл глаза:

— Так не было там других красок, товарищ командир. Чем хотите могу поклясться.

— Не верю! — десятник брезгливо подвинул ногой несколько маленьких, размером едва ли в половину армейской кружки, баночек. — Тем более они все разного цвета. Уж кто-кто, а моряки всегда славились запасливостью. Просить надо лучше.

— Проси-и-и-ть?

Удивление в голосе Максима прозвучало столь искренне, что вся злость у Кочика куда-то улетучилась.

— Ну да, просить. Или, в крайнем случае, сменять на фляжку ракии.

На лице заместителя читались противоречивые чувства, наполовину состоящие из лёгкой паники. Отдать ракию? Морякам? За какую-то жалкую краску?

— Они же её выпьют, командир! — паника усилилась.

— И что?

— Так насовсем выпьют!

— Зато самоход будет покрашен.

— А зачем? Он и так хорошо выглядит.

Михась тяжело вздохнул и нахмурился:

— Максим, делай что угодно. Но если через час я увижу хоть одно пятнышко ржавчины… Время пошло! Вернусь — доложишь об исполнении.

Уйти он не успел. Успел только отвернуться, как за спиной раздался истошный вопль:

— Воздух! Драконы!

Огненный плевок расплескался по палубе. Торжествующий рёв и свист крыльев. Стук ледяных осколков по железу.

— Твою же мать! — позднее Михась так и не смог вспомнить, как он оказался на сиденье наводчика. — Максим, подавай!

Первый снаряд ушёл в небо, но дракон уже скрылся в низких облаках. Скрылся, чтобы тут же появиться с противоположной стороны и залить борт корабля огнём. Что, никак не загорается? А вот накося выкуси! Частое фырканье станковых огнеплюек на корме. Проснулись, кагульи выкормыши? Ведь кто-то твёрдо обещал засечь любого пиктийского мага за тридцать вёрст. Совсем тушканов не ловят, придурки винторогие!

Снаряд с лязгом лёг в приёмный лоток. Выстрел… мимо. Крутануть маховики, поворачивая платформу… Выстрел… Свечение колдовского щита… зацепил? Вот же вёрткая вошь! Выстрел… есть!

Столичные высоколобые умники не зря ели хлеб и пили ракию — уже второе попадание вдребезги разнесло пиктийскую защиту, и не ожидавший такого подарка колдун влетел в перекрестье огненных трасс из нескольких ДШК. [3]На драконе влетел, разумеется. Но легче ему от этого не стало — чешуйчатой твари тут же сожгло правое крыло, и под восхитительную музыку воплей ужаса оба упали в воду. Через несколько мгновений на поверхность вынырнула мокрая голова. Человеческая голова.

— Не стрелять! — появившийся на палубе сотник Баргузин сильным толчком сбил с ног прицеливающегося из огнеплюйки бойца. — Не стреляй, твою мать!

— Пожалел ублюдка? — зло оскалился тот. — А они нас жалеют?

— Придурок, — усмехнулся Еремей. — Милосердие захотел проявить?

— Что?

— Пиктийцем и без тебя есть кому заняться. Убери оружие, сынок…

А вокруг мелькающей в волнах головы закружились в хороводе острые плавники.

ГЛАВА 17

Сегодня ночью немного жарковато. Не в смысле погоды, хотя холодный северный ветер поутих, сменившись лёгким тёплым бризом. Так, кажется, моряки называют то, что дует со стороны берега? Вот им и надуло на «Эльпидифор» три с лишним десятка драконов, закружившихся над кораблём в стремительном и завораживающем танце. Атакующие тройки вываливались из крута, поливая железную палубу и надстройки огнём и засыпая боевыми заклинаниями. Всё как всегда — «ледяные копья», град из острых и твёрдых осколков всё того же льда, «воздушные кулаки» и «пожиратели душ». От последних спасала сплошная стена огня из ДШК — пиктийскому колдовству нет разницы, откуда высасывать энергию, а её переизбыток вызывал взрыв и сильнейший откат по магу. Два дракона уже рухнули в воду, а третьего просто разметало на куски, когда заклятие поймало и пыталось переварить снаряд главного калибра.

Роденийцев у Эдингташа ждали. Вчерашний ублюдок на не менее ублюдочной крылатой ящерице успел передать сведенья начальству, а время позволило подготовить достойную встречу. Будь на месте «Эльпидифора» обыкновенный деревянный ветродав, то давно бы лежали на дне обгорелые обломки. Чёрное дерево корпусов стойко к гниению и морской воде, выдерживает таранный удар в борт, но хорошо горит и совсем не способно плавать. Чем-то приходится жертвовать в угоду прочности.

Закреплённый на палубе самоход противодраконьей обороны не остался в стороне от всеобщего веселья. Михась только успевал поворачивать платформу, вылавливая в прицел выдающие пиктийцев языки пламени, и в ночное небо уходили всё новые и новые снаряды «Грома небесного».

— Второй готов! — заорал Барабаш, когда очередным выстрелом проломило магический щит, и выходящему из пикирования дракону оторвало голову. Заорал и тут же замолчал, ударившись лицом о приёмный лоток установки.

— Заряжай! — Михась покосился на профессора Баргузина, стоявшего рядом, подняв руки со слабо светящимися ладонями, и прикрикнул на Матвея: — Давай!

Стрела, оставляющая дымный след сгорающего алхимического зелья, взорвалась под брюхом летающей ящерицы, заставив её кувыркнуться вниз, полоща по ветру выпущенными кишками.

— Приходи, кума, любоваться!

— Не отвлекайся! — старший сотник Медведик вскрыл новый ящик с зарядами и посмотрел в сторону. — Ты что творишь, гнида?

— Я???

— Нет, — отмахнулся Вольдемар. — Воевода наш…

Тысяцкий от вражеского огня не прятался. Размахивая мечом в одной руке и огнеплюйкой в другой, он стоял у открытого люка орудийной башни и орал на оглохших стрелков:

— По городу давай, по городу! И не жалейте снарядов.

Ченчик командовал скорее для собственного удовольствия, но его крики оказались услышанными — три ствола медленно опустились, порадовав пиктийцев в вышине, и грохнули вразнобой.

— Залпами, мать вашу, залпами!

Приятно почувствовать себя всемогущим. Сердце сладко замирает, когда в неприятельском городе встают подсвеченные багровым взрывы. А вот если бы стреляли сразу с трёх кораблей… Капитаны приданных тысяче «Эльпидифоров», отказавшиеся понимать прямой приказ, — ещё пожалеют! Особенно тот, что по дальней связи посоветовал Ченчику выйти замуж за дохлого винторогого кагула извращённым способом по глорхийскому обряду. Или там особист у кристалла был? Неважно, особисты тоже пожалеют.

— Ваша вечерняя чарка, товарищ воевода! — денщик подражает командиру и смотрится молодцом, а на грохот внимания не обращает. И голос его свободно пробивается сквозь шум. Их специально таких выращивают? — Изволите принять?

— Изволю! — Алехио потянулся за высоким серебряным стаканом и улыбнулся. Всё как в прочитанных в детстве книгах — там тоже отважный военачальник с кубком в руке смотрит на поверженного врага и небрежным движением посылает в битву легионы. Или всё-таки сначала посылает, потом повергает и лишь после всего смотрит? Да какая разница, если финал одинаков! И легойское игристое как нельзя кстати подходит к торжественности момента…

Выпить воевода не успел — «воздушный кулак», разбивший голову денщика, бросил того на командира, и выпавший стакан неестественно громко зазвенел по палубе в случайном промежутке между выстрелами. Ченчик ладонью вытер с лица что-то липкое и горячее. Наткнулся на торчащий из щеки и тающий под пальцами ледяной обломок.

— Отгоняйте драконов, сволочи! Почему прекратили стрелять по драконам? Почему молчат станкачи?

Сдвоенная очередь из носового ДШК убедила тысяцкого в несправедливости, но не умерила ярости. Он бросился к самоходу, где попытался спихнуть с места наводчика десятника Кочика:

— А ну пусти, молокосос!

— Да пошёл ты в жопу, еблан мадагаскарский! — Михась резко крутанул платформу, отчего направляющий жёлоб с размаху треснул воеводу по печени. — Учить меня будет, бабуин краснозадый!

Медведик с Барабашем дружно повернулись к профессору. Тот развёл руками:

— Я ничего такого ему не рассказывал. Он сам!

Отлетевший на пару шагов Ченчик беззвучно раскрывал рот и хватался за кобуру, хотя все три огнеплюйки с парадной перевязи потерял ещё у орудийной башни. Барабаш скользнул ему за спину, быстро оглянулся по сторонам и, как дубиной, саданул снарядом по надраенному шлему.

— Тысяцкого ранило! Эй, кто-нибудь, помогите унести командира!

Старший сотник в последний раз проверил готовность бойцов и со злостью щёлкнул зубами. Готовности как таковой не наблюдалось вообще ни у кого, включая самого командира роты. Каким образом прикажете добираться до берега, если у входа в бухту пиктийцы затопили заранее приготовленные для такого случая баржи с камнями, а с фортов по обеим сторонам узкого пролива лупят маги? Их там сотни три собралось, может, даже больше, если судить по плотности заклинаний. Кое-где уже железо лопается и крошится от дикой стужи. И почему эти ублюдки так любят всё, связанное с холодом? Одно хорошо — сил у колдунов уже не хватает.

Справа от города сплошные скалы, а слева — длинный песчаный пляж с отмелью. И двенадцать деревянных плотиков на полтораста бойцов… Оружие и боеприпасы положить можно, но большего плоты не выдержат. Но высаживаться нужно как можно быстрее, пока не очухался валяющийся без сознания в своей каюте Ченчик и пока нет драконов, улетевших восвояси после возобновления заградительного огня главным калибром.

— Матвей, Ерёма, пробегитесь по трюмам. В крайнем случае — разберите нары. Мы с Михасем к морякам.

— К нам можно не ходить, мы сами пришли.

Вольдемар обернулся и встретился взглядом с командиром «Эльпидифора». Тот стоял с огнеплюйкой на плече и коротким кривым мечом у пояса, а за его спиной — человек тридцать вооружённых матросов.

— Принимайте и нас под своё командование, товарищ старший сотник.

— А как же корабль?

— Оставил шестерых. Вполне достаточно, чтобы справиться с механизмами, а в Масюковщине экипаж пополнят. Или наших на полпути встретят.

— А ты?

— А что я? — мастер-капитан пожал плечами. — Считай меня добровольцем. Нас всех считай.

— Хорошо, договорились. У вас как с провиантом?

— Крупы на неделю, солонины в бочках на три дня. Это если на всех. Сухарей немного есть, но их лучше пиктийцам отдать — вдруг сдохнут? Никто же не рассчитывал… Ты пойми, я не мог не выполнить приказ воеводы — корабль придан десанту. И его командир…

— Дерьмо, а не командир, — вмешался Баргузин. — Таких воевод нужно в Чудском озере топить. С конём и доспехами.

Мастер-капитан на реплику профессора не отреагировал. Только, понизив голос, сообщил:

— В трюмном карцере особист с начальником штаба сидят. Заберём с собой?

Экипаж «Эльпидифора» переправился в последнюю очередь и сильно поредевшим. Они прикрывали высадку трёх рот, когда появилась вторая волна драконов. Пиктийцы сменили тактику и атакующее построение, так что главный калибр смог лишь отогнать тварей от десанта, но не спас расчёты станковых огнеплюек. Покорёженные ДШК забрали с собой на берег — корабельный механик обещал к утру из восьми штук собрать две. Немалое подспорье при полном отсутствии тяжёлого вооружения. А полюбившийся десятнику Кочику самоход осмотрели и махнули рукой… нечего там ремонтировать. Совсем нечего — рванувший после падения раненого дракона боекомплект разнёс установку вдребезги.

Матвея Барабаша задержали на борту кое-какие дела, и он добирался до берега вплавь, толкая перед собой здоровенную медную ванну, ранее стоявшую в каюте тысяцкого. На вопросительный взгляд Медведика ответил коротко:

— Мало ли что может пригодиться? — потом вздохнул и вытащил оплетенную лозой бутыль легойского вина. — Извини, золотистого не нашёл, только игристое было, но вместо атаманской булавы и это сойдёт. Как самый старший по званию…

— А по опыту? — усмехнулся Вольдемар. — Кое у кого его побольше будет.

— Какое кому дело до моего опыта? — с глаз профессора Баргузина на мгновение слетела иллюзия и сверкнуло холодное серебро. — Тем более он давным-давно устарел.

— Разве я про тебя говорил? — Медведик довольно ненатурально изобразил удивление.

— Да??? Но в любом случае бери эти самые… бразды правления. На разведку в город людей сам пошлёшь. Или мне сходить?

— Иди.

— Матвея с собой заберу. А ты бы вон те хибарки проверил — что-то оттуда драконами воняет, причём ещё живыми.

Баргузин оказался прав — бойцы из третьей роты, отправленные на осмотр пары рыбацких развалюх, устроили целое сражение с беспорядочной стрельбой, и через несколько минут прибежал их радостный командир:

— Недобиток в лодочном сарае прятался, товарищ старший сотник! И как только поместился!

— А пиктийцы?

— Нет колдунов, только обгорелые привязные ремни болтаются. И крови много.

— Добили?

— Так точно!

— Тушу куда дели?

— Там и бросили. Нужно было закопать?

— Я тебе закопаю! Я тебе так закопаю, что… Разделать на куски и присолить — жрать будем.

— Разве их можно?

Вольдемар усмехнулся, вспомнив рассказы Барабаша о похождениях в пиктийском тылу, и кивнул:

— Не только можно, но и нужно. Или предпочитаешь солонину из бочек?

Ротный замотал головой и даже вздрогнул от отвращения. Солёное мясо мало того, что старше любого пиктийского колдуна раза в два, так ещё и заготовлено из неизвестных науке животных. Или учёные, способные определить породу тех зверушек, вымерли вместе с ними же в незапамятные времена. Видимо, бригаду снабжали по принципу — штрафник не кагул. Он всё сожрёт.

— Ты ещё здесь? — Медведик с удивлением посмотрел на застывшего в молчании ротного.

— Ага, сейчас иду, — подхватился тот. — Только объясните, товарищ старший сотник…

— Ну?

— В слове «шайзе» буква «з» сдвоенная или одинарная?

— Тебе это зачем, сотник?

— Видите ли, я до войны занимался составлением роденийского словаря, и потому…

— Шёл бы ты отсюда, Дитмар, а?

— И всё же…

— Кругом! Шагом марш!

Вот, ещё один учёный выискался. Обойдётся сотник Розенталь без объяснений, ещё не хватало обучать личный состав услышанным от профессора выражениям. Но насчёт сдвоенной буквы нужно будет обязательно уточнить. Когда-нибудь потом.

— Держи его за ноги, Матвей, — Баргузин упёрся плечом в деревянную балку, придавившую пиктийца в тёмно-синем мундире с серебряными галунами, и выдохнул. — Тяни!

— И охота тебе с дохлятиной связываться? — проворчал Барабаш. Но вытащил полураздавленного колдуна. — Ему затылок всмятку расквасило, а ты допрашивать собрался. Он же почти не дышит.

— Сейчас вообще перестанет, — Еремей сделал неуловимое движение рукой, и светящаяся воздушная петля захлестнула шею пиктийца. — Мне нужны его глаза.

— Зачем?

— Ну не жрать же?

— А-а-а…

— А ты про что подумал?

— Да мало ли…

— Ладно, не отвлекай.

Шипящий звук сквозь сжатые зубы. Петля уплотнилась, потемнела и сжалась, заставив пленника открыть не только глаза, но и рот, судорожно схвативший воздух. Невыносимо долгое мгновение… голова с хрустом повернулась в обратную сторону и безвольно повисла.

— Ну вот и всё, — профессор брезгливо вытер ладони о штаны.

Барабаш осторожно уточнил:

— Ерёма, это была та самая некромантия?

— Сказки и глупости — некромантов не существует.

— А я читал…

— На заборах тоже пишут. И много чего. Веришь?

Матвей не стал спорить. Ерёма лучше разбирается в сортах колдовства и если скажет, что императрицы Элизии Пиктийской не существует, то так оно и есть. Потом, правда, придётся пойти и прибить пошлую девицу, но в итоге профессор всё равно останется прав.

Так что лучше сменить тему разговора.

— Что сказал покойный?

— Промолчал.

— А не вслух?

— Нас здесь ждали. Представляешь, Матвей, какая-то сука предупредила лорда-протектора о готовящейся высадке, и в город заранее перевели выпускной курс драконирской школы, подкреплённый выздоравливающими ветеранами. И это не считая двух сотен пехотных колдунов.

— И такие бывают? — удивился Барабаш, твёрдо уверенный, что пиктийские маги даже по бабам летают на драконах и представить одного без другого попросту невозможно.

— Много таких. Во-первых, корпус Стражей Тумана. Слышал про таких? Ну и вот… ещё те, кто успел воспользоваться эвакуационным порталом в бою, но потерял дракона. А третьи — отставники, уже неспособные удержаться в седле даже с привязными ремнями, но вполне крепкие, чтобы лупить заклятьями. Сиди себе в креслице да пуляй.

— Старые пердуны!

— Пятьсот лет для мага — старость, но не дряхлость. И не перебивай, чёрт побери!

— Молчу.

— Вот они и прикрыли город от нашего обстрела. Зря смеёшься — весёлые заведения к стратегическим объектам не относятся. Это в том числе.

Наконец-то Матвей понял, что его так смущало в развалинах разрушенного прямым попаданием дома — некоторая шаловливость в обстановке, выраженная не только в обилии картин весьма непристойного содержания на немногих уцелевших стенах, но и в шёлковых занавесках идиотской розовой расцветки, большом количестве зеркал и бутылках с дорогущими винами. И женские трупы… почему-то в большинстве своём без одежды.

— Колдун тут откуда взялся?

— У него увольнительная до рассвета и билет на два захода… ну, ты понял.

— Зараз?

— Это как получится. Неиспользованная возможность переносится на следующий месяц.

Барабаш поднял с пола обгоревшую визитную карточку с эмблемой — сидящей на сотах пчелой и завистливо вздохнул:

— Живут же люди.

— Уже не живут. Не все, во всяком случае.

— Только это и успокаивает.

Выбраться из города оказалось куда как труднее, чем попасть в него. Полог невидимости, наброшенный профессором, опасно потрескивал и еле слышно гудел от чуждой магии — несколько сотен пиктийцев одновременно пополняли запасы силы. Матвей кусал губы и старательно убирал руки от оружия, так как желание влепить огнешар в чью-нибудь харю порой становилось нестерпимым. Сотни сервов, пригнанных из окрестных деревень, на его глазах становились иссохшими мумиями, и команды уборщиков развеивали остатки «дозаправки» в серую пыль. Пыль, разъедающую глаза и скрипящую на зубах. Эдингташ почти что в осаде, и бросать трупы в море некогда.

— Готовятся атаковать наш десант, — профессор говорит в полный голос, что приводит Барабаша в беспокойство. Полог пологом, но вдруг услышат?

— И ты ничего не сможешь сделать, Ерёма? Ни за что не поверю, будто бы Эрлих Белоглазый… ой, извини.

— Можешь не верить, но так оно и есть, — отмахнулся Еремей и свернул в тёмный узкий переулок, ведущий к городской стене. — Кое-что по мелочи смогу, но не более того. Про Благого Вестника слышал?

— Конечно, не в лесу же родился. А кто он, тоже профессор?

— Этого я не знаю, так как лично не встречался, но сука ещё та, уж поверь мне.

— Гнида, короче, — сделал вывод Барабаш.

— Ага, примерно так, — согласился Еремей. — Только не летающая. И на его территории… Нам нужна ещё одна Атлантида?

— Атлантида? Нет, не нужна. От бабы в разведке один только вред. А почему у неё такое дурацкое имя?

Отвечать Баргузин не стал — дёрнул Матвея за плечо, сдвигая его с пути вывернувшего из-за угла колдуна в больших чинах, о чём недвусмысленно заявлял шитый золотом мундир, крупные камни на амулетах и восемь человек охраны. Зачем, интересно, телохранители пиктийскому аристократу в пиктийском же городе? Мух отгонять, не иначе.

Барабаш прижался к стене и опустил глаза — маги хорошо чувствуют чужой взгляд. Особенно если это ненавидящий взгляд. Не помогло… высокий чин остановился, сделав удивлённое лицо, — Матвей таки не утерпел, глянул — и крылья мясистого породистого носа чуть дёрнулись. Верхним чутьём берёт, собака? Ну что тут нюхать? Нет здесь никого, совсем нет!

А Еремей удивил. Он давно уже удивлял, но чтобы настолько…

Фух-х-х… шар огнеплюйки бьет в камни мостовой и рикошетит колдуну в низ живота, взорвавшись там маленьким ярким солнцем — первое мгновение закончилось. Второе целиком заполнено шелестом покидающего ножны меча, перешедшего в удар без всякой паузы. Три — ближайший охранник будто бы сам насаживается на нож в левой руке профессора. Четыре… Пять…

Матвей успел перерезать глотку только шестому, да и то уже оседающему с изумлённым выражением на побитом оспинками лице. Конечно, любой удивится. Если в безлюдном переулке начинает убивать сама пустота. Начнёт… и быстро закончит.

— А теперь сматываемся! — Баргузин рванул с шеи колдуна медальон на тонкой цепочке, раскрутил над головой и зашвырнул на крышу соседнего дома. — Сматываемся!

— Какого хрена? — Барабаш бросился за набирающим скорость профессором. — Нас же не видно!

— Кому надо, то есть не надо, тот увидит, — обернувшись, ответил Еремей. — Амулеты Стражей Тумана завязаны на их жизнь и в случае чего посылают сигнал тревоги.

— Надо было разбить.

— Вернёмся, и ты попробуешь это сделать? — Баргузин прибавил ходу, так как в покинутом переулке уже слышались крики, а где-то вдалеке, если не показалось, хлопанье драконьих крыльев.

— Так какого хрена мы их завалили?

— Ты повторяешься. В смысле, про хрен второй раз говоришь. Берегись! — Огненный плевок не достал, но чётко обозначил границы защитного полога. — Нас засекли.

— Да уж вижу, — Матвей перепрыгнул через раскалившиеся камни мостовой. — Долбани по ним чем-нибудь помощнее.

— Не могу, я же объяснял.

— И что теперь?

— Как что? Конечно же, бежать!

Следующий час напоминал народную роденийскую забаву — игру в горелки. Разведчики носились по городу, сбивая путающихся под ногами пиктийцев, а над ними кружило не менее десятка драконов, с упорством, достойным лучшего применения, заливающих улицы огнём. То, что под плевки попадали горожане, мало кого интересовало. Скорее всего — вообще никого не интересовало — любой маг в состоянии обезопасить себя простейшим щитом, так что сгорала исключительно чернь. Да и не так уж много её гибло, чтоб пожалеть об уходящей в никуда жизненной силе.

Вот пожары, те действительно беспокоят и мешают. С высоты драконьего полёта хорошо видно, как вспыхивают от промахов и точных попаданий дома, отмечая путь беглецов. И по странному стечению обстоятельств полыхающий огонь принимает форму замысловатых, но донельзя неприличных фигур.

— Матвей, ты о чём думаешь? — профессор на бегу полоснул ножом по лицу неудачно подвернувшегося стражника.

— Да ни о чём! — Барабаш обернулся и показал погоне дулю. — Хрен вот им во всё рыло.

— По-моему, у тебя неплохие способности к иллюзии.

— Плевать на иллюзии, — Матвей перепрыгнул через очередного покойника, а потом с размаху налетел на брошенную возницей телегу. — Какая сволочь тут поставила?

Профессор резко остановился и принюхался:

— Золотари. Слушай, нам несказанно повезло!

Барабаш испуганно икнул и произнёс свистящим шёпотом:

— В бочку не полезу…

Маттео Обальдистоун заставил дракона заложить вираж и склонился с седла, стараясь разглядеть роденийских лазутчиков. Тёмные каким-то образом смогли поставить полог невидимости! Странно, всегда искренне ненавидели любые проявления магии, а сегодня сами ею пользуются. Причём умело пользуются — лишь опытным ветеранам удаётся с помощью сложнейших и прожорливых заклинаний обнаружить беглецов, да и то в большинстве случаев с опозданием в несколько мгновений. Только трижды получилось накрыть шпионов драконьим огнём — без всякого результата, впрочем.

Но ничего, никакая защита не может держаться вечно, иссякнет и эта. И если позволит Благой Вестник, то именно Маттео Обальдистоуну, будущему эрлу Обальдиеру, повезёт испепелить пробравшихся в город мерзавцев. Нет, сначала заморозить, разбить ледяные статуи на миллионы осколков, а потом испепелить. И следом сбросить в море роденийский десант. К акулам и кракенам, каждую весну собирающимся у берегов в ожидании кормёжки — трупов, выносимых реками из глубины страны. Хорошо придумал лорд-протектор — и не нужно тратиться на утилизацию использованных магических пайков, и плюсом идёт откармливание деликатесов в их естественной среде. Не пробовали суп-фиш из акульего плавника? И щупальца молодых кальмаров под тёмный эль…

Обер-юнкер сглотнул слюну и огляделся с испугом. Слава Благому Вестнику, мысли читать ещё никто не умеет, а вслух о пристрастии к любимому напитку пиктийского быдла он никогда не признается. Наследник благородного рода должен пить исключительно тонкие вина, наслаждаясь букетом, ароматом и послевкусием. Вот покойный Юлиус Камерун мог себе позволить даже пошлый простонародный сидр без ущерба для репутации. Какая уж там репутация у заучки, подлизы и ябеды…

Кстати, о вине! В полётах допускается погреться глотком-другим, а традиции позволяют не останавливаться и на пятом. Так почему бы не выпить замёрзшему дракониру?

Маттео уплотнил щит спереди, убрав его с боков и сзади, — лучше пренебречь безопасностью, чем рисковать тем, что встречный ветер вобьет фляжку в глотку. Бывали случаи, да… Сам эрл Эрдалер, говорят, в молодости потратил половину сервов на восстановление красивой улыбки. Да ещё три месяца ждал, покуда вырастут новые зубы.

— Будь здоров, крылатик! — обер-кадет похлопал по чешуе пока не заслужившего собственного имени дракона. — И присматривай…

Верный соратник довольно рыкнул, что обозначало обещание наблюдать за улицами в оба глаза, и тут же рванул вниз, сложив для скорости крылья.

— Да чтоб тебя Эрлих Белоглазый…

Две размытые тени на перекрёстке. Даже не тени — полупрозрачные фигурки изо льда, видимые только в отблесках пожаров. Волна ненависти, идущая снизу. И взлетевшая в воздух бочка, с влажным чавканьем расколовшаяся о драконью морду. Неожиданная вонь… Откуда она? Вонь…

Ответа на вопрос Маттео Обальдистоун не получил — внезапно пропал щит, и ветер, оборвав привязные ремни, выбросил обер-кадета из седла. Выбросил, чтобы тут же шлёпнуть о мостовую.

Крылатый товарищ не намного пережил наездника, протаранив памятник Альбину Великому. Позеленевшая от времени и солёной влажности бронза оказалась крепче.

ГЛАВА 18

В чём схожи пикты с глорхийцами, так это в любви к внешним эффектам. Но если у головожопых всё происходит довольно скромно и уныло, если не считать диких воплей, то имперцы помпезны и пафосны до неприличия. Одни только развёрнутые знамёна чего стоят. И барабанная дробь. И флейты. Не война, а парад. Хотя, если присмотреться повнимательнее, можно увидеть грязь на кружевных воротниках. Следы штопки и плохо застиранной крови на мундирах, посеревшие от усталости лица. Третья атака за сегодня и шестнадцатая за прошедшую неделю. Нескончаемую неделю, когда часы кажутся десятилетиями, а дни — веками. Сколько тысяч лет пролетело с момента высадки? Много… и для многих.

Десант держался на упрямстве — остального больше нет. Кончилось. Нет сил, нет злости, нет желания жить… есть только упрямство и заряды к огнеплюйкам. Двести человек в строю, включая раненых. Ровно двести… круглое число образовалось только что — Медведику доложили о смерти особиста, метавшегося в бреду со вчерашнего вечера И то долго продержался с пробитым ледяным копьём животом. Командир «Эльпидифора» погиб вчера. Славная смерть — подорвать себя кристаллом от корабельной пушки в гуще вражеского строя. Земля ему пухом, раз не получилось упокоиться в море. И вечная память.

— Михась, передай расчётам станкачей, чтобы пропустили фалангу над собой. И пусть не увлекаются голытьбой, как в прошлый раз.

Кочик виновато улыбнулся. Именно он при отражении утренней атаки положил из ДШК толпу вооружённых горожан, выпущенную колдунами впереди строя. Сами напросились! Если бы побросали дреколье да ржавые мечи и разбежались… Кто им теперь лекарь? Как говорит профессор Баргузин: «Есть пиктиец — есть проблема, нет пиктийца — нет проблемы».

Ерёма тысячу раз прав. Кстати, он успел сделать обещанные амулеты? Без них боезапас обеих станковых огнеплюек, замаскированных в выкопанных наспех укрытиях, рванёт так, что мало не покажется никому. Кристаллы не совместимы с пиктийской магией, разве что одноразовые из соляных кристаллов, но их подмочили ещё при переходе, и кроме как на засолку драконьего мяса они не годятся. Зато заключённая в них энергия придаёт драконятине особый привкус и не позволяет портиться.

— Ты меня слушаешь? — старший сотник заглянул задумавшемуся Михасю в лицо.

— Уже ушёл, товарищ командир!

Вольдемар проводил убегающего десятника задумчивым взглядом и усмехнулся — ещё не наигрался парнишка в войну, хотя хлебнул того варева в горячем и холодном виде. Может, и лучше вот так-то? Наверное, да — лучше умереть, пребывая в свойственной юности твёрдой уверенности в собственном бессмертии. И никогда не узнаешь, что был неправ.

Фыркнула огнеплюйка на левом фланге.

— Вторая рота, мать вашу, куда палите?

До противника больше половины версты. Опять фаланга под развёрнутыми знамёнами. Правильно, лучшего построения для поддержания защиты не существует, а тесные ряды позволяют удерживать даже купол. Впрочем, вряд ли пиктийцы его установят — защищать верх не от кого, а в тылу собственный город. Пока только город, будем надеяться.

Идею замаскировать станковые огнеплюйки таким образом, чтобы они оказались за спиной наступающих колдунов, подал начальник штаба тысячи. Младший воевода Назар Горехват отказался от командования десантом, хотя как старший по званию должен был возглавить его по одной простой причине — попытка прикончить тысяцкого Алечио Ченчика ударом циркуля в ухо закончилась карцером и сломанной ногой. Принудительное падение в трюм со связанными за спиной руками… мелкая месть со стороны командира тысячи. Вот для того, чтобы мелкая не переросла в крупную, начальник штаба и не рискнул остаться на «Эльпидифоре». Бережёного Триада бережёт, а не бережёного… Мало ли что может случиться в пути?

— Никто Баргузина с Барабашем не видел? — Вопрос старшего сотника остался без ответа — уж если сам командир не ведает, где находятся его подчинённые, то откуда знать простым бойцам? Небось, опять развлекаются охотой на колдунов — пиктийцы приходят в ярость, когда видят в глубине роденийских позиций вкопанный столб с приколоченными ушами и подвешенными амулетами. И то и другое отдельно от бывших владельцев. Жестоко и бесчеловечно? Может быть… но покойникам уже всё равно, зато остриё атаки предсказуемо направлено именно туда. Вернувшийся Михась внёс ясность:

— Амулеты готовы, профессор просил не беспокоиться и начинать без него. Он будет позже.

— А Матвей?

— С ним.

— Вот же…

— Что-то они задумали, товарищ старший сотник, нутром чую. И это что-то колдунам очень не понравится.

До войны Эдингташ считался глубоким захолустьем. Впрочем, он продолжал оставаться таковым и после её начала, но появление в городе большого количества имперской аристократии немного развеяло извечную провинциальную скуку и придало некоторый блеск обществу. Ранее здешний высший свет состоял лишь из капитана береговой стражи, происходившего из захудалого и лишённого дара рода с севера Империи, да десятка очень старых дев, решивших поправить здоровье морским воздухом вдали от докучливой молодёжи.

Почтенные девушки первыми пострадали от изменений — среди кадетов драконирской школы почиталась за удаль тайная ловля мопсов, мосек и болонок, с последующим скармливанием блохоносцев драконам. И даже существовало негласное соревнование по количеству.

А что делать, если в свободное от патрулирования время заняться нечем? Не балы же устраивать? Престарелые прелестницы и не против бы, но… И это «но» сводило на нет все остальные доводы. А если нет балов, то нет и приличных музыкантов.

— Барабанщики совсем ритм не чувствуют, а духовые так вообще… — когда-то профессор Баргузин не пропускал ни одной премьеры в столичной опере, и воспитанному на произведениях великого Саввы Бахуса слуху трудно переносить визгливые пиктийские флейты. — За фальшивые ноты убивать нужно!

— Да мы вроде бы так и собираемся сделать, — ухмыльнулся Матвей, не отличавший скерцо от адажио и из всей музыки уважавший лишь колокольный звон. — Или пленных брать будем?

Таскать языков Барабашу надоело. Тем более к колдунам, имеющим представление о планах командования, не подобраться, а городские ополченцы могут только нечленораздельно мычать и испуганно вращать глазами. Как же бедолаг запугали страшными и жестокими роденийцами! Такому после допроса даже глотку жалко перерезать.

— Нет, пленники нам пока не нужны, вот чуть попозже… — профессор сосредоточенно втыкал меч в склон неглубокого оврага. И когда клинок упёрся во что-то твёрдое, с удовлетворением кивнул. — Ну вот, а ты говорил, что не найдём.

— Я говорил? Я даже не знал, что мы чего-то ищем.

— Это неважно, — Баргузин отстегнул от пояса лопатку. — Копай.

Матвей пожал плечами, но инструмент взял — за последние полгода привык к тому, что Ерёма ничего не делает просто так. И если тому захотелось найти что-то закопанное в земле, то так оно и нужно. Только вот зачем?

Когда заработали ударившие фаланге в тыл станковые огнеплюйки, профессор приподнялся на локте и выплюнул измочаленную зубами травинку:

— И не отвлекайся, там без нас справятся.

Барабаш не отвлекался, только изредка вытирал пот со лба рукавом кольчуги. От волнения, наверное. Только спросил, кивая на показавшийся серый камень:

— Если это подземный ход в город, то как-то странно выглядит. Заметил, он на могильную плиту похож?

— Она и есть, — Еремей поднялся, подошёл, осторожно положил руку, нащупывая едва заметные буквы, и повторил: — Да, она.

Матвей озадаченно посмотрел на товарища — осквернителем гробниц ему бывать ещё не приходилось.

— Может, ты без меня? Знаешь, чужие могилы как-то…

— Чужие? — по лицу профессора пробежала лёгкая тень. — Не беспокойся, это моя.

— А-а-а… а в каком смысле?

— В прямом. Когда Эрлиха Белоглазого убили в первый раз…

— Не понял, — Барабаш почесал лопаткой затылок. — Был ещё и второй?

— И даже восьмой. Девятый стал бы последним, но… — Баргузин запнулся и продолжил совсем не в тему: — Великие Перерождения надёжнее — они не кончаются в отличие от жизней. Снимаем крышку!

Матвей ухватился за выемки сбоку, будто специально для того выдолбленные, и дёрнул вверх:

— Какого хрена?

Массивная и тяжёлая на вид плита подалась неожиданно легко, а когда её отпустили, то зависла в воздухе, чуть покачиваясь, как плот на волнах. Еремей пояснил:

— Антигравитация. Ересь, конечно, с точки зрения фундаментальной науки, но кое-что получалось. Ага, на уровне фокусов.

— Слушай, Ерёма, — Барабаш опять почесал лопаткой голову и заглянул в открывшийся тёмный провал, — а чего это тебя в овраге закопали?

— Не меня — Эрлиха Белоглазого.

— Какая разница?

— Тогда — очень большая. В смысле, в то время.

— И всё же?

— Я сам.

— Закопался?

— Нет, сам закопал… тьфу! То есть похоронил. А точнее, сам Эрлих, который был ещё не я и который долго не станет мной.

Матвей округлил глаза:

— Сам-то хоть понял, что сказал?

Профессор хмыкнул и спрыгнул в могилу:

— Спускайся, а то сейчас колдуны обратно побегут, всего кровавыми соплями забрызгают. Или драконы на голову нагадят.

— Их в городе штуки три осталось, не больше.

— Тебе и одного хватит. Идёшь или нет?

— Куда я денусь?

Как Барабаш и ожидал, скелета в могиле не оказалось. Да и откуда ему там взяться, если наглядное подтверждение того, что слухи о смерти Эрлиха Белоглазого несколько преувеличены, больше полугода перед глазами? Профессор и сейчас живее всех живых, что уж там говорить о прошлом! По утверждениям легенд, у древнего злодея, как у кошки, девять жизней, и Еремей только что это подтвердил.

— Ерёма, а ты сейчас которую по счёту жизнь живёшь?

Камень, ничем не отличающийся от соседних в кладке, повернулся под рукой Баргузина, и он бросил через плечо:

— Надо же, работает. — И добавил, немного помолчав: — Первая она у меня, Матвей. Опять первая.

Барабаш поверил сразу, хотя раньше никогда не считал себя специалистом по Эрлихам. Или того, кого поминают страшилки и детские сказки больше не существует, и остался только один, правильный? Наверное, так оно и есть, потому что все поступки профессора Баргузина приносят неприятности исключительно пиктийцам. Куда уж правильнее-то? Проход в выложенной камнем стене открылся бесшумно, и Еремей с непонятной гордостью сообщил:

— Умели раньше работать, не то что нынче! Триста золотых грошей за механизм отдал.

Сколько это будет в сегодняшних ценах, Матвей выяснять не стал, да и гроши давно не в ходу. Но понятно, что очень дорого. Кстати, а если найти покупателя и… Ещё можно после войны сюда любопытных возить за хорошие деньги. Почему бы нет?

— Догоняй. — Баргузин скрылся в проходе, и Барабашу пришлось шагнуть следом.

Вспыхнули светильники под низким сводом, разогнав веками копившуюся темноту. Она отступала неохотно и так и не ушла совсем, затаившись в углах клубящимся чёрным туманом. Казалось бы, откуда углы в небольшом, шагов десять в поперечнике, круглом помещении, а вот поди ж ты… нашлись. Не иначе профессор что-то начудил в своё время. В самом центре, на пересечении светящихся линий, стоял железный ящик со странной надписью на боку: «Горьковская железная дорога. Инвентарный номер 5276649». Буквы роденийские, а слова непонятные. Наверное, заклинание какое-то! На лицевой стороне выпирает круглая нашлёпка с нанесёнными цифрами. Часы?

— Ни разу сейфа не видел? — профессор подмигнул Барабашу и принялся колдовать над ящиком. — У нас таких не делают.

— А где делают?

— Представления не имею, это нужно у Эрлиха спрашивать.

— Так я и спрашиваю.

— У того, у прошлого, — нашлёпка, оказавшаяся хитрым замком, щёлкнула, и Еремей потянул за ручку. — Ага, на месте, родимая!

Внутри пусто, если не считать крохотной, с мизинец размером, стеклянной ёмкости и большой прозрачной бутылки с жёлто-красной этикеткой. Рядом два стакана и кусок хлеба, посыпанный крупной солью.

— Колбасу он не рискнул оставлять, — пояснил профессор. — Остановленное время плохо влияет на закуску.

— Он — это ты? А с хлебом ничего не случилось?

— Сейчас узнаем, — пальцы привычно подцепили язычок на пробке. — Арзамасский ликёро-водочный завод, цена три рубля шестьдесят две копейки… Будешь?

После первой в голове приятно зашумело, по телу пробежала горячая волна, и древняя магия перестала казаться страшной. А после второй Матвей осмелел настолько, что протянул руку за маленькой ёмкостью:

— Это тоже можно пить?

— Угу, — кивнул Баргузин. — Только один раз в жизни — он же станет последним.

— Ой… — Барабаш спрятал руки за спину.

— Бубонную чуму знаешь?

— Какую?

— Ничего, скоро все узнают. Ты не представляешь, как надоело это чистоплюйство! И на слезинку ребёнка мне насрать! В конце-то концов, я легендарный злодей или мать Тереза?

— Хреновый из тебя злодей, Ерёма, — глубокомысленно заметил Матвей. — Добрый какой-то.

— И это пройдёт, как говорил один мой старый друг. И насчёт доброты мы ещё посмотрим! — пообещал профессор и спрятал склянку в карман. — Наливай.

Час спустя.

В окопах царило воодушевление. Эту атаку удалось отбить с минимальными потерями — всего пятеро погибших, зато пиктийцы оставили на поле боя не менее пятидесяти ополченцев и десятка полтора колдунов. Не выдержали тонкие аристократические натуры удара в спину, и хвалёные имперские маги позорно бежали, бросив раненых, но прихватив знамёна. Как же… людей у императрицы много!

— Не рано ли празднуешь победу? — старший сотник Медведик принюхался к исходившему от Барабаша запаху. — Что за дрянь ты пил?

— Мы и тебе оставили, — оправдывался Матвей. — Чудодейственное лекарство по фамильному рецепту профессора Баргузина. В лечебно-профилактических целях, да…

— Понятно. А сам он где опять пропадает?

— Пошёл лечить пленных настойкой какой-то чумы. Вроде бы бубонной. Или что-то в этом роде.

— Не знаю такую.

— Я тоже недавно про неё услышал. Ерёма говорит, что скоро все узнают.

— Добрый он у нас.

— Ага, есть немного.

Упомянутый профессор появился, как из-под земли, и строго кашлянул:

— Кто тут про меня гадости рассказывает? — а потом без всякого предисловия: — Слушай, Вольдемар, я твоей властью приказал пленных отпустить.

— И колдунов? — ахнул Медведик.

— Их в первую очередь.

В последующие дни десанту пришлось выдержать ещё несколько атак, но с каждым разом напор пиктийцев становился всё слабее и слабее — то ли силы колдунов подошли к пределу, то ли ещё какая тому причина. Матвей всё посматривал на мрачного профессора, явно чего-то ожидающего, но это что-то обманывало его ожидания — слишком уж чётко читалось разочарование на лице Еремея.

А если прислушаться, то можно услышать недовольное бурчание:

— Должно было сработать на следующий же день, а эти ещё воевали… Выдохлась, сволочь. Сам чуть не подох, добывая, а тут не действует… Вроде всё правильно делал.

Дело дошло до того, что обеспокоенный состоянием товарища Вольдемар предложил Баргузину немного развеяться и ещё раз сходить в город, дабы узнать о противнике что-нибудь новое.

— Да и так ясно, что в Эдингташе ждут подмогу, а замысел у них один — утопить нас в море, — отмахнулся профессор. — Но сходить нужно, заодно и проверю кое-что. Матвея со мной отпустишь?

Медведик не стал возражать, потому что в противном случае Баргузин забрал бы Барабаша без всякого разрешения. Он вообще в последнее время держался как-то отстранённо, переложив заботу о полусотне на Михася Кочика, и чувствовалось, что профессор привык к большим масштабам, чем командование пятьюдесятью бойцами. После десяти дней боёв — тридцатью.

Старший сотник не удержался и пошутил:

— Слушай, Ерёма, ты в прошлой жизни не был Верховным Главнокомандующим?

Баргузин вздрогнул, хотел что-то ответить, но лишь махнул рукой и отвернулся. Ну, совсем отсутствует чувство юмора у человека!

В город Матвей с профессором попали через распахнутые настежь ворота, охраняемые всего лишь двумя стражниками самого похабного вида. Переваливающиеся через ремень животы, доспехи со следами плохо отчищенной ржавчины, шлемы отсутствуют вообще, а из вооружения лишь короткие копья.

Столь приятное сердцу зрелище не оставило Барабаша равнодушным, и он толкнул товарища в бок.

— Смотри, Ерёма, у колдунов даже стража закончилась. То-то они со вчерашнего дня из-за стен не вылезают.

Но Баргузина увиденное скорее расстроило, чем обрадовало, о чём он не замедлил высказаться:

— И ты считаешь нормальным, что мы вошли в Эдингташ, как в собственный дом?

— Ну и что? Ведь «полог невидимости»…

— В прошлый раз нас всё же увидели. Здесь две с лишним сотни магов, из них половина ветераны, так что вычислят на раз.

— Тогда какого кагула попёрлись? — Барабаш с беспокойством закрутил головой по сторонам.

— Но ведь никого нет!

— Это меня и тревожит. А ещё чёртовы барабаны…

Матвей прислушался — рокочущий звук почти не проходит сквозь потрескивание «полога» и ощущается скорее кожей, чем ушами. И сердце вдруг заколотилось быстро-быстро.

— Посмотрим?

— Обязательно.

На площади перед ратушей толпа, и не сказать, что собравшаяся добровольно — пути отхода перекрыты уже не стражниками. Улыбчивые дракониры вежливо отгоняют от переулков всех желающих покинуть столь представительное общество, и около десятка трупов указывают на серьёзность их намерений. В самом центре эшафот — привычное украшение пиктийского городского пейзажа. Виселица не пустует, но болтающиеся в петлях иссохшие мумии больше дань традиции, чем средство устрашения. Да, когда-то, ещё до Благой Вести, преступников и бунтовщиков в Империи вешали, но сегодня такая привилегия полагается лишь высшей аристократии — все прочие сначала отдают жизненную силу и лишь потом удостаиваются петли. Слева от эшафота сколочена небольшая трибуна. Человек на ней исполнен достоинства и уверенности в собственной правоте — жесты скупы и выверены, а в голосе угадываются оттенки презрения и превосходства.

— Какого хрена здесь делают благовестники? — удивился профессор. — Они же никогда не вылезают из молитвенных домов!

Было чему удивляться — служители Благого Вестника и в самом деле не вмешивались во внутренние дела Империи (во внешние тем более), а уж публичными проповедями отродясь не увлекались. Скорее сама императрица Элизия начнёт подрабатывать срамными танцами в легойских кабаках, чем благовестник выйдет на трибуну перед толпой. Но вот поди ж ты…

— …и ещё раз повторю! — унизанный перстнями палец указал на виселицы. — Побывав в плену, эти люди не только оскорбили Империю, но и принесли с собой проклятье Тёмного Владыки! И лишь вмешательство нашего небесного покровителя, благоволящего пиктийскому народу, избавило нас от страшной участи!

Еремей невольно дёрнул щекой и процедил сквозь зубы:

— Неужели нашли вакцину, уроды?

Между тем благовестник продолжал:

— Предатели принесли проклятье в наш город! Принесли на нашу благословенную землю! Оно в ваших телах и душах! Имя ему — чёрная смерть! Да, вы все умрёте!

Толпа охнула и заволновалась, а кое-где для её успокоения пришлось применить боевые заклинания.

— Умрёте, да! Но одно дело — сдохнуть бесславно, возрадовав душу тёмного тирана, и совсем другое — возложить жизни на алтарь победы, возродившись потом у подножия трона Благого Вестника!

Барабаш с озадаченным видом обернулся к профессору:

— Слушай, Ерёма, они всех сожрать хотят?

Баргузин не ответил, а благовестник на трибуне воздел руки к небу и отдал короткую команду. Прокатившийся над площадью вздох сменился коротким стоном… и оборвался.

— Что за… — Матвей упал на колени, прижав ладони к ушам. — С-с-суки.

Еремей с трудом устоял на ногах, но нашёл в себе силы поставить щит поверх полога невидимости. И тут же пожалел об этом.

— Вот они! — голос благовестника гремел и отдавался болью в голове. — Убейте!

— Что… такое… происходит?.. — прохрипел Барабаш.

— Кирдык пришёл, — Баргузин размял кисти, будто готовился к хорошей драке. — Извини, но я, кажется, подарил ублюдкам вундерваффе.

— Кого?

— Забудь… А умирать не страшно. Не страшно, понял?

ГЛАВА 19

— А ведь ты, Ерёма, был полностью прав, — Барабаш обломком меча разогнал шестиногих слизней, пытающихся сожрать левый сапог, и с кряхтением прислонился к сырой, обросшей светящимся мхом стене. — Умирать не страшно, а обидно.

— Это почему же? — профессор пинком отшвырнул ближайшего коренного жителя подземелья, но прикасаться к чему-либо поостерёгся.

— Как представил, что помру, не увидев рожу нашего тысяцкого…

— Соскучился?

— Ага. Даже спать не могу, так хочу его придушить.

— Зачем?

— Чтоб другим неповадно было.

Баргузин пожал плечами и отправил в полёт ещё одного слизня. Нет, не из вредности характера… просто сопливые твари поставили перед собой задачу съесть сапоги, а шляться без обуви в этих лабиринтах как-то не хочется. Матвею повезло — вляпался правой ногой в неизвестное науке дерьмо и отбивает атаки только с одной стороны.

— А ты не думал, что Ченчика специально назначили командовать нашей тысячей? Зная его характер… Идеальный отвлекающий удар. Я уверен, что настоящая высадка десанта прошла в другом месте, а мы как чирей на пиктийской заднице — мешаем не только нормально ходить, но и сидеть.

— Хороший лекарь вскроет любой чирей.

— Ага, к этому и клоню — на все задницы лекарей не хватит.

— Слабое утешение тем, кого завтра сбросят в море. Если уже это не сделали.

— Война… Ну что, передохнул?

— Да, потопали дальше. Только вот куда?

Пошли вторые сутки с того момента, как Еремей с Матвеем попали в заброшенную канализацию, о которой в самом Эдингташе давным-давно забыли. Или местные жители вообще о ней не знали, о чём со всем основанием предполагал Барабаш. Профессор же на прямой вопрос ответил туманными намёками на древнюю цивилизацию, якобы предшествующую нынешней, но верилось с трудом. Ведь всем известно, что человек произошёл от удара молнии в стаю диких островных аблизьян всего восемь тысяч лет назад, и эти самые аблизьяны в строительстве канализаций не замечены. Какие такие древние цивилизации?

Проход сюда открылся случайно, если можно считать случайностью одновременную атаку нескольких сотен пиктийских колдунов. Защита, поставленная профессором, выдержала, а вот земля под роденийцами нет. Как Матвею показалось, провалилась примерно половина ратушной площади, в том числе трибуна со служителем Благой Вести и большая часть имперских магов. Барабашу и Баргузину повезло — упали не в подземное озеро с едкой дрянью, а чуть в стороне, так что взрыв среагировавшего на колдовство месива лишь оглушил их, но не нанёс значительного ущерба. Меч вот вместе с ножнами сломало отлетевшим камнем, а профессор вообще свой потерял… Но участь остальных куда как печальнее!

Вот и бродили с тех пор в поисках выхода наверх, потихоньку воюя с безобидными, но прожорливыми и неравнодушными к сапогам слизнями. Пару раз натыкались на странного вида скелеты, неизвестно почему развеселившие профессора. Про последний он вообще выразился непонятно:

— Пиктия — родина кенгуру.

Да кагул с ними, с кенгурами… вот если бы подобное встретить живьём! Или прикажете жрать слизней? И сырыми? А профессор жарить сопливчиков с помощью магии отказывается категорически, ссылаясь на морально-этические принципы. Скорее всего боится нового взрыва, но старается этого не показать. Стесняется, что ли? Так Матвей и сам…

Додумывать мысль Барабаш не стал — отряхнул с рукава светящиеся комочки мха, прислушался к жалобам голодного желудка и сплюнул вязкую слюну на хвост ближайшему соплюну:

— Я готов.

Следующие несколько часов блужданий не дали результатов. Складывалось такое ощущение, что древние строители просачивались в подземелье через небольшие отверстия в потолке или проходили сквозь стены, не утруждаясь устройством нормальных входов и выходов. И куда потом девались стоки, тоже оставалось непонятным. То есть ясное дело, что в море, но вот каким образом?

Наконец Матвей не выдержал и предложил:

— Слушай, Ерёма, а давай через тот провал на площади выберемся? Колдунов там поменьше стало, да и ты сможешь кое-что применить.

— Угу, давай через провал, — согласился Баргузин. — Дорогу показывай.

— Почему я?

— Справедливое распределение обязанностей — один следопытом, а другой осуществляет магическую поддержку.

— Издеваешься?

— Конечно.

— Сволочь.

Еремей хмыкнул и не ответил. Что говорить, если кагулу винторогому понятно — заблудились. Ладно мох светится, а то бы в полной темноте… Да ещё слизни шестиногие топают, как слоны…

— Матвей, ты когда-нибудь слонов видел?

— Нет, а кто это такие?

— Звери. Немного похожи на драконов, только не зелёные, без крыльев, с короткой шеей, большими ушами и тонким хвостом. Вместо носа длинный хобот. Очень вкусные.

— Про еду не надо. Хотя… — Барабаш подобрался и прижал палец к губам, а другой рукой потянулся за ножом. — Тс-с…

Баргузин проследил за его взглядом и застыл, боясь спугнуть огромную, размером со степного кошкокрота, крысу. Какое-никакое, но мясо! И пусть самого мерзкого вида, но слизни выглядят много пакостнее… К тому же правильно приготовленная крыса на вкус мало чем отличается от того же зайца или тушканчика. Недавно снежных головастиков ели и ничего, не померли.

Матвей сделал осторожный шаг вперёд. Замер, сдерживая дыхание. Зверёк приподнялся на задних лапах и повёл носом. Ещё шаг… крыса дёрнула непомерно большими голыми ушами. Нет, не почуяла, опустилась.

Около десяти роденийских фунтов чистого веса не считая костей… Мясо. И жизнь.

Третий шаг.

Взвизгнул придавленный сапогом слизень, и Барабаш, не задумываясь, бросил нож. Попал!

— Твою кагулом мать! Лови её, Матвей!

Крыса заверещала, перебивая азартный вопль профессора и волоча за собой неподвижные задние лапы, шустро поползла прочь, утаскивая торчащий из задницы нож. Баргузин метнулся следом, но поскользнулся на раздавленном соплюне и упал, приложившись седалищем о каменный пол. Барабаш, никак не ожидавший такой прыти от обоих, немного замешкался, но быстро опомнился:

— Стой, гадина! — он перепрыгнул через Матвея и скрылся за поворотом подземного хода.

— Меня погоди!

Ну кто мог подумать, что крыса-переросток с перебитым хребтом бегает быстрее человека? Ей бы сдохнуть пора давным-давно, но ведь нет же, упорствует. Ещё завела, сука, в какой-то лабиринт, где светящегося мха почти нет и потому следы крови на камнях едва заметны.

— Живучая, — бормотал Барабаш. — А что будет, если в угол загоним?

— Здесь нет углов, Матвей. А в случае чего я ей сам глотку перегрызу.

Разговор вели на ходу, благо слизни перестали попадаться, и можно было не осторожничать. Разве что не стоило кричать, так как громкие звуки лишь придавали крысе прыти.

— Стой, Ерёма, — шедший первым Барабаш вдруг резко остановился. — Дымом тянет.

— Откуда дыму взяться? Это нюховые галлюцинации.

— Не знаю, но вроде как масло горит в светильниках. Проверим?

— А мясо?

Матвей покачал головой, и профессор осознал глупость вопроса. К кагулам всех крыс! Ведь масляные светильники указывают на присутствие людей, а это означает выход из осточертевшего подземелья.

— Дальше на цыпочках.

— Понял, не дурак, — Еремей улыбнулся и с сожалением посмотрел на пустые ножны. — Нам и в гости прийти не с чем.

— Думаешь?..

— Не с цветами же нас здесь встретят?

Сразу куда-то ушли усталость и голод. Застучало сердце, разгоняя кровь, а рассудок уступил место холодной злости, идущей из глубины души.

И опять осторожные шаги, сделавшие бы честь крадущемуся к мыши коту. Тридцать шагов до поворота тоннеля. Наконец-то издохшая крыса… Наклониться, забрать нож… Чуть ли не размазаться по стене, поблагодарив Триаду за отсутствие светящегося мха. Слизней тоже нет.

Есть тусклые фонари под сводом и два человека в чёрных балахонах по обе стороны от окованной железом двери. Под надвинутыми капюшонами не видно лиц. Взведённые самострелы на сгибе локтя. У правого стража чуть выглядывает краешек кольчужного рукава. Да пиктийцы ли это вообще? Колдуны привыкли надеяться на магическую защиту и почти не пользуются доспехами, кроме самых молодых. Глорхи? Вряд ли, тех не пускают в метрополию даже в качестве пищи, а тут с оружием…

Матвей дотронулся до плеча профессора и на пальцах показал, что берёт на себя левого. Подбросил в руке тяжёлый нож, примериваясь…

— Сначала я попробую, — почти беззвучно шепнул Баргузин, снимая широкий кожаный пояс.

— Пращой?

— Нет.

Еремей опустился на колени, замер. Несколько мгновений шевелил губами. Затем резкий взмах рукой, и в охранников полетела здоровенная змея с забавной трещоткой на хвосте. Энейская гремучка, способная ядовитым плевком убить лошадь.

— Вперёд!

— Там же эта!

— Иллюзия, мать твою! — проорал бывший преподаватель словесности, подныривая под удар использованного как дубина самострела. Ответил противнику сильным тычком в кадык и пояснил: — Она безопасная.

— Иллюзия? — удивился Матвей, с опаской оглядывая шипящую удавку, обвившуюся вокруг шеи второго стража. — И не боишься колдовать? Сейчас как бабахнет, и…

— Это не колдовство, — Баргузин добавил упавшему человеку ногой в висок и поморщился от неприятного хруста. — Того сам допросишь или мне заняться?

Пленник, оказавшийся обыкновенным глорхийцем, заговорил почти сразу, надеясь на милость со стороны победителя в виде лёгкой смерти, но не знал почти ничего. Их привели сюда месяц назад, как приводили многих до этого, и без объяснений поставили сторожить дверь. Место считалось спокойным, нести службу легко и безопасно, и единственное, что угнетало детей степи, — мерзкий и зловредный человечишка за следующей дверью. Именно он не давал покоя, требуя не спать на посту, не пить бузу перед заступлением, запрещая приводить гулящих девок из города. И ещё само подземелье, отнимающее силы глорхов. Два месяца, больше мало кто выдерживал — иные сходили с ума, кто-то просто отправлялся прямиком на заоблачные пастбища Небесной Кобылицы, да будет трава её сочной и мягкой. И лишь самые стойкие и доблестные отправлялись домой с богатыми подарками и великолепным оружием, подогревая желание настоящих воинов испытать судьбу.

— Врёт, — шепнул профессор. — Он прекрасно знает, что выживших убивают для сохранения тайны. Знает и боится.

— А нас?

— Нас-то за что?

— За любопытство. Или откажешься заглянуть?

— Откажусь.

— И мы свалим отсюда, так и не выяснив, что находится за этой дверью?

— Там караулка с двумя десятками глорхов.

— Всего?

— Мало?

— Вот если бы колдуны…

— Их точно нет. Колдовать здесь несколько… э-э-э… чревато.

— Бабахнет?

— Ещё как. Мало, во всяком случае, не покажется.

— Плохо.

— Ну не скажи, — профессор о чём-то спросил степняка на их лающем наречии, кивнул и быстрым движением перерезал тому глотку. — Скоро смена караула.

— Когда?

— Прямо сейчас, — Баргузин указал на дрогнувшую дверь. — Приготовься!

— Всегда готов! — ответил Матвей и влепил болт из трофейного самострела в высунувшуюся морду. — Идём внутрь?

— А надо?

— Обязательно.

Матвей Барабаш, с головы до ног перепачканный чужой кровью, пребывал в крайнем раздражении и не нашёл ничего лучшего, чем высказать претензии профессору:

— Да они же почти не сопротивлялись, Ерёма! Как сонные мухи! Не знаю, как ты, но я никогда не хотел стать мясником.

— Забойщиком, — поправил Баргузин.

— Что?

— Мясники рубят уже готовые туши, а режут скотину забойщики.

— Какая разница?

— Для них?

— Для нас.

— Никакой разницы. А ты чем недоволен-то?

Матвей со злостью плюнул на пол. С одной стороны, хорошо, что глорхийцы в караулке двигались с грацией опоенных отваром каннабисийского гриба кагулов, но с другой… Почему они так? Кто выпил силы из двух десятков не самых худших, если судить по оружию, бойцов?

— Это колдовство, Ерёма.

— Колдовство, говоришь? Можно назвать и так… Хочешь посмотреть на источник?

— Где?

— Там, за следующей дверью.

— И что же там?

— Благой Вестник.

— Сказки про Благого Вестника — дурман, придуманный магоаристократами для оболванивания пиктийского простонародья.

— Матвей, я тоже читал эту газету. И, помнится, недавно рассказывал…

— Ну… мало ли кто чего рассказывает. Вот ходят слухи, будто у некоего Эрлиха Белоглазого весьма своеобразное чувство юмора. Так?

Еремей не ответил, занятый осмотром второй двери. Обычной деревянной двери без всяких украшений. Толкнул.

— На себя потяни, — посоветовал Барабаш.

— А если постучаться?

— Смеёшься?

— Есть немного. Но ты сам говорил, что обыкновенная вежливость творит чудеса.

— Ну так попробуй.

— Без проблем, — Матвей подошёл к двери и грохнул кулаком. Прислушался. Грохнул ещё раз.

— Не получается? — профессор посмотрел на Барабаша со снисходительностью умудрённого жизнью старца, наблюдающего за играющими в песочнице детьми.

— Не мешай, — Матвей достал нож и рукояткой отстучал нечто похожее на гимн «Благой Вестник, храни Императрицу».

Несколько мгновений ничего не происходило, а потом скрипнули плохо смазанные петли.

— Что вы колотитесь, ублюдки?

Вопрошающий, худосочный человек в накидке благовестника, тут же получил в челюсть и больше не задавал глупых вопросов. От удара он отлетел назад, что не помешало Барабашу добавить противнику прикладом по голове, и затих.

— Ты его не убил? — поинтересовался Баргузин, осматривая небольшое помещение, освещённое десятком масляных светильников.

— Обижаешь. Я с пятнадцати лет воюю и давно научился соизмерять… — Матвей сделал шаг в сторону, оберегая сапоги от растекающейся крови, и с виноватым видом закончил: — Или почти научился. А зачем он обзывался?

— Помолчи, пожалуйста, — профессор подошёл к каменному постаменту в центре комнаты, где в углублении пульсировало что-то студенистое, одновременно напоминающее подземного слизня и морскую медузу. — Не врали, значит.

Неизвестная масса отреагировала на приближение человека чавкающими звуками и выпустила короткие щупальца, покрытые розовыми волосками. Не меньше полусотни конечностей сплелись в замысловатую фигуру, и…

— Вот же сука! — Матвей подхватил потерявшего сознание профессора и оттащил в сторону. — Ерёма, ты чего?

Не получив ответа, разозлился и швырнул в шевелящийся студень обломком меча. Без всякого успеха — тот не долетел совсем чуть-чуть, завис в воздухе, а спустя пару мгновений опустился в переплетение щупалец, где и исчез, сопровождаемый сытой отрыжкой.

— Ах ты так?

Щёлкнул самострел. Увы, результат получился тот же самый — неведомая тварь оказалась неуязвимой, и все попытки причинить ей ущерб заканчивались одинаково. Два ножа, восемь болтов, три глорхийских меча… всё сожрала ублюдочная живая сопля.

— Да что же с тобой делать-то? — Барабаш плюнул на пол и с удивлением заметил, как дрогнули, словно в испуге, тонкие щупальца. — Вот как?

Следующий плевок был прицельным, и оттуда, куда он попал, послышалось шипение, а белый дымок сообщил о правильности выбранного оружия. Плохо только, что во рту пересохло — в скитании по подземельям вода во флягах давно закончилась, а пить из местных луж брезговали даже шестиногие слизни.

Матвей в задумчивости почесал затылок, скривился от отвращения, но тяжело вздохнул и вышел в караулку. Да, придётся пить её… Человек, прослуживший в армии хоть один год, навсегда отучается от брезгливости, но, чтобы употреблять глорхийскую чёрную бузу, нужно сделать над собой немалое усилие. Виноград и алые сливы в степях не растут, потому делается этот напиток из перебродившего кобыльего молока и настаивается на всякой дряни, начиная с бараньих катышков и заканчивая скорпионьими хвостами. То ещё зелье! Но не помирать же теперь от жажды? Да и для пополнения боеприпаса…

Кожаный бурдюк с бузой отыскался по запаху, и ещё неизвестно, что гадостнее воняло — тара или её содержимое. Теперь нужно вытащить затычку из костяного горлышка, зажмуриться и сделать первый глоток.

Барабаш с трудом сдержал тошноту. Организм отчаянно сопротивлялся.

— Терпи, Матвей…

Самовнушение мало помогло. К этому пойлу невозможно привыкнуть в зрелом возрасте, его надо пить с детства, а ещё лучше — впитывать с материнским молоком.

— Пьянствуем втихаря?

Младший сотник поперхнулся от неожиданности и оглянулся.

— Живой?

Профессор стоял в дверном проёме. На четвереньках. И бледностью лица мог поспорить с заснеженными вершинами Калейского хребта.

— Дай попить.

— Это глорхийская чёрная буза.

— Наплевать.

— Вот и я о том же! — оживился Матвей.

Но на сообщение о найденном оружии против шевелящейся слизи Баргузин отреагировал вяло:

— Заплюёшь до смерти эту, останутся сотни других.

— Поясни.

Еремей сел на пол, прислонившись к косяку.

— Это и есть Благой Вестник.

Непонимающий взгляд в ответ. И в том же взгляде беспокойство за душевное состояние товарища. Усмешка:

— Ты в детстве головой часто ударялся?

— Не чаще тебя, — Баргузин сделал большой глоток, даже не поморщившись. Привычка? — Да, именно Благой Вестник собственной персоной. То есть малая часть его.

— Так он не человек?

— Он вообще хрен знает что такое. До меня давно доходили слухи… ещё Альбин Жопник был жив…

— Кто?

— Потом его назвали Альбином Великим. Именно этот урод приютил… — ещё один, более долгий глоток, и профессор продолжил окрепшим голосом: — Неизвестно, откуда вообще явилась тварь, но пиктийцы воспользовались моментом, заключив союз. Взаимовыгодный союз, как им тогда казалось.

— Сейчас не кажется?

— А подробностей договора уже никто не помнит.

— Кроме тебя?

— Я узнал только сейчас, — Баргузин вздрогнул, заново переживая неприятные ощущения от мысленного контакта с разумными соплями. Зябко повёл плечами. — Благой Вестник даёт пиктам магию, забирая взамен половину вытягиваемой из жертв энергии. Ну и глорхийцев, охраняющих убежище, тоже кушает потихоньку.

— Урод.

— Вот именно, — кивнул профессор. — Поэтому они такие квёлые были.

— А тебя?

— Меня? Против любого роденийца кишка тонка, и если бы сам не полез… Даже среди пиктийцев рождаются те, кто способен закрыться от этой пиявки — так называемые «лишённые дара». Правда, и живут недолго.

— Но колдуны с нашими пленными… и мирными жителями.

— Они инструмент. Нож для вскрытия устриц. Топор дровосека.

— Тоже суки, — согласился Матвей и опять приложился к бузе, после определённой дозы оказавшейся не такой уж поганой на вкус. — Тварь нужно убить. Хотя бы этот кусок. Чего она боится?

— Ты же выяснил.

— Ага, выяснил. Но мы же не в сказке, где герой плевком сшибает с небес дракона, одновременно тиская грудастую блондинку. Или блондина, как предпочитают энейцы. Посмотрим на ситуацию трезво! — Барабаш икнул и отправился на поиски следующего бурдюка. — Это как укусы блох — неприятно, но не смертельно. Тут думать нужно!

В караулке буза не отыскалась — то ли кагуловы глорхи её уже выпили, то ли спрятали… Спрятали? Точно! И единственное место, где она останется в сохранности, — это подножие алтаря Благого Вестника. Живые сопли всякую дрянь употреблять не станут и другим не дадут. Хитрые глорхи! Ик…

— Ты куда? — окликнул профессор.

— Сейчас вернусь.

Почему же так качается пол? И стены немного того. Колдуют, сволочи. Мёртвые, но колдуют. А бузу спрятали! Не на ступеньках ли? Странно, там нет. Но должна быть!

— Эй, сопля, отдай бурдюк! Чего молчишь, когда человек спрашивает? Хочешь в одну харю заглотить после нашего ухода? И вообще… ты меня уважаешь?

Щупальца зашевелились, образуя подобие установленной на ребро тарелки, направленной Матвею в лицо. Младший сотник плюнул, но промахнулся.

— Закуску требуешь, гнида подземная?

Явившийся на шум профессор с беспокойством крикнул:

— Близко не подходи!

— Да? — Матвей обернулся и, хитро прищурившись, погрозил пальцем. — Защищаешь? Это твой друг? Тогда я его угощу!

Ступеньки, ведущие вверх, тоже качаются. Мёртвые глорхи колдуют, сволочи! И завязки на штанах затянули злокозненной магией. Но ничего, настоящий роденийский воин справится с любыми трудностями! Ага, распутался кагулов узел… Ух, облегчение-то какое! А всё проклятая буза!

Еремей с изумлением наблюдал, как под струёй мотающегося из стороны в сторону Барабаша начала съёживаться и дымиться частичка Благого Вестника. Потом почернела, запульсировала, готовясь… готовясь… взорваться? И дикий визг, не слышимый ухом, но проникающий в мозг.

— Бежим, твою мать!

Выбрались! И всё-таки они выбрались!

Михась перевязывал рассечённую голову старшего сотника Медведика обрывками собственной рубахи. А тот раскачивался, мешая работе, и задавал один и тот же вопрос:

— Куда делся город, Миха?

— Взорвался, — привычный ответ лишённым эмоций голосом. Слишком много впечатлений за последнее время, чтобы эти эмоции проявлялись. — Бабах. И всё.

— Но как?

— Да нам без разницы.

— А профессор с Матвеем?

— Два дня прошло — чудес не бывает.

— Ты думаешь?..

— Погибли? Это вряд ли, у профессора же не магия, а наука.

— И что?

— На чудеса не рассчитывает, просто остаётся в живых и возвращается. Всегда.

— Хорошая привычка. Надеюсь, что он и сейчас ей не изменит.

— Это же профессор!

ГЛАВА 20

— Обратная амбаркация, друг мой Вольдемар, вещь настолько интимная, что современной военной наукой почти не изучается. Постыдный процесс, так сказать. Нечто между отправлением естественных надобностей и исполнением супружеского долга. Да, согласен, вроде бы все это делают, но обсуждать вслух сию потребность не принято за полным её неприличием.

Профессор Баргузин говорил убеждённо, восполняя недостаток доказательств энергичными жестами, и зажатая в руке баранья мотолыга с капающим соком вполне заменяла указку университетского преподавателя. Ещё бы сбрить двухнедельную щетину и немного отмыть… хоть прямо сейчас обратно за кафедру.

Но это потом, после победы, а пока Еремей придерживался теории о том, что лучшим украшением героев являются их подвиги, но никак не внешний вид. Насекомые по белью не ползают, и хорошо. Лишь бы оружие содержалось в порядке и исправности.

— Да какая же в отступлении интимность?

Старший сотник Медведик тоже выглядел сущим разбойником. Собственно, с точки зрения пиктийцев, безуспешно пытающихся поймать безобразничающий в тылах отряд, остатки роденийского десанта таковыми и являются. Все двадцать четыре человека, уцелевшие после высадки под Эдингташем. Под бывшим Эдингташем, если говорить честно.

Профессор, один из предполагаемых виновников уничтожения города, на вопрос Вольдемара ответил коротким смешком и пояснением:

— Обратная амбаркация означает полную неудачу планов, а они не предусматривают поспешный драп.

— Мы не драпали. Мы вообще не спешили.

— Ага, за полным отсутствием противника и средств эвакуации. Тем более кто из нас имеет достаточно нескромности, чтобы назвать себя военачальником?

Медведик скривился, восприняв шутку как упрёк в огромных потерях. И пусть вина выдуманная, но жизни бойцов, оставшихся лежать в пиктийской земле, тяжёлым грузом давили на душу и совесть. И просили отомстить. Нет, не взывали к отмщению, как любят выражаться авторы героических романов… просто просили. Отказать нельзя. Не хочется отказывать.

Увидев посмурневшее лицо старшего сотника, профессор сменил тему:

— Что или кто у нас на очереди, командир? Как вчера?

Вчера хорошо получилось. Хлебный склад с годовым запасом зерна для всей Эдингширской провинции охранялся всего лишь полусотней ополченцев под командованием престарелого колдуна, а тот не смог противопоставить роденийцам почти ничего. Пиктийский маг сгорел вместе с караулкой — трудно воспользоваться эвакуационным порталом со связанными за спиной руками, а насильно набранные в стражу горожане при попытке бегства наткнулись на засаду. Там и остались — в свидетелях и пленных отряд не нуждался. Хлеб тоже сожгли, оставив себе небольшой запас для обмена на мясо с местными крестьянами. Честный обмен — один фунт на одно стадо.

Поначалу переживали, бросая в болота и ручьи забитых овец, но, когда сбежавшиеся со всей округи волки пару раз злобным воем предупредили о погоне, приняв её за появление соперников, оценили. Редкий случай совпадения военной необходимости и личной пользы.

Медведик уловку профессора раскусил:

— Так и скажи, что на серьёзные дела у нас людей не хватит.

— Не скажу, — помотал головой Баргузин. — Воюют не числом, а умением.

— Хорошо сказано, обязательно запомню.

— Не мои слова, к сожалению. Но умнейший был человек, между прочим.

— Твои предложения?

Еремей прищурился:

— А кто у нас командир?

— Тот, кто не первую тысячу лет воюет.

— Мне ещё сорока нет.

— А Эрлиху?

— Его и спрашивай.

Домин Харперус никогда не стремился выделиться среди односельчан. Но так уж получилось, что именно его выбрали старостой. А кого ещё, если он единственный, кто посмотрел мир, побывав однажды в столице, и умудрился издалека увидеть саму императрицу Элизию, оставшись при этом в живых. После того случая благородный д'ор Витгефт, владелец Пендлдорфа и окрестностей, стал благоволить к удачливому крестьянину, позволяя тому откупаться от «Дани Благому Вестнику» деньгами. А если не отдавать силы… Так и богател Домин потихоньку, обрабатывая поля вчетверо большие, чем у прочих.

И пусть всё богатство не превышает стоимости бутылки легойского вина, выпиваемого д'ором за ужином, но по деревенским меркам Харперус считался зажиточным до неприличия. Впрочем, земляков он не притеснял, ссужая в трудную минуту под символическую лихву, и слыл старостой суровым, но справедливым. И до чего это ему нравилось!

До сегодняшнего дня, когда ощутил полную беспомощность перед разгулявшейся в деревне болезнью, ещё не ставшей мором, но стремящейся к тому. Её занёс управляющий господина Витгефта, прискакавший с требованием отправить обоз продовольствия на побережье, где благородный д'ор изволил участвовать в отражении роденийского десанта.

Гонец успел передать старосте свиток с приказом, а уже к вечеру метался в горячечном бреду, весь покрытый чёрными пятнами, ночью превратившимися в гнойные язвы. Больного бы следовало предать очистительному огню вместе с домом, где он лежал, но Харперус побоялся гнева господина Витгефта, ревниво относящегося к сохранности своего движимого имущества, и сейчас пожинал плоды собственной нерешительности. Как выполнить требование о посылке обоза, если одна половина деревни еле-еле жива, а другая опасается нос на улицу высунуть? А знахарь, чьи способности тщательно скрывались от служителей Благого Вестника, сбежал. Смерть почуял, собака?

Волей-неволей пришлось просить помощи в ближайшем храме. Посланный туда мальчишка ещё не вернулся, но ведь не откажут же в милости, да? Великодушная императрица Элизия, да продлятся вечно её года, обязала благовестников хранить жизни своих подданных, будь то последний серв или пузатый столичный купец. И оборваться та жизнь может исключительно для принесения пользы Империи, но никак не по прихоти неизвестной болезни.

Конечно, указ не всегда выполнялся, и люди умирали, но почему бы не надеяться на лучшее?

— Едут! — чей-то крик и послышавшийся следом топот конских копыт принесли облегчение. Всегда становится легче, когда есть кто-то, на кого можно свалить ответственность и тяжкое бремя принятия решений.

И тут же с грохотом упала сорванная с петель дверь.

— Выходи!

Домин на подгибающихся ногах шагнул за порог и обомлел. Как здесь оказались Стражи Тумана? Корпус занимается подавлением бунтов, поиском заговорщиков, арестами и казнями высокопоставленных сановников, прогневавших императрицу или лорда-протектора… Откуда всё это в позабытом Благим Вестником захолустье?

— Я местный староста, господин! — Харперус согнулся в низком поклоне, стараясь скрыть ужас за подобострастием.

— Знаю, — брезгливо оттопыренная нижняя губа чуть шевельнулась. — Тащи списки заболевших.

— Их нет, господин!

— Больных?

— Списков. Если бы меня заранее предупредили…

— Ты имеешь наглость перечить? — зелёные глаза Стража сузились. — Мне?

— Нет, но…

Больше староста ничего не смог сказать в оправдание — осел на ступеньки, в мгновение превратившись из розовощёкого толстяка средних лет в неопрятную иссохшую куклу. И налетевший ветерок разворошил седые космы…

— Червяк! — Страж скривился и крикнул в глубь дома: — Всем собраться на площади! Если есть больные, то приносить их на руках!

Впоследствии немногие выжившие в Пендлдорфе неохотно вспоминали о тех событиях. Кто-то вообще предпочёл вычеркнуть из памяти действо, ужаснувшее не жестокостью, а какой-то обыденностью и привычностью, с которыми оно происходило. Работа, сравнимая монотонностью с перекидыванием навоза из кучи в кучу — подцепил вилами… бросил… подцепил… бросил…

Служитель Благого Вестника ходил по площади, осматривая брошенных на землю больных, и указывал пальцем, определяя очерёдность. А командир Стражей Тумана выкрикивал имена, вызывая из оцепления нуждающихся в пополнении силы подчинённых. Неизвестно, чем они руководствовались, но никакой системы в распределении не наблюдалось — рядовой «туманник» мог получить как грудного младенца, так и заплывшую жиром старуху. Но никто не жаловался на несправедливость. Разве что застывшие неподвижно крестьяне, но кто же интересуется мнением пищи?

— Этих тоже осмотреть, конт Браггис? — благовестник кивнул на избежавших заразы сервов. — На всякий случай?

— Обязательно осмотрите, фра Каролус, будьте так любезны. Не хотелось бы потерять даже малой толики… ну, вы понимаете?

— Да, понимаю.

Казалось, что острый нос служителя пошевелился. И вообще он напоминал охотничью собаку, взявшую след, — те же повадки, движения, разве что хвоста нет.

— Этот, вот тот, и… и, пожалуй, те двое. И баба тоже.

Стражи вытащили указанных крестьян из толпы и замерли в ожидании дальнейших приказаний. Но конт Браггис вдруг засомневался:

— Не похожи они на больных, фра.

— Я не ошибаюсь, милейший конт. Зараза есть и проявится не позднее сегодняшнего вечера.

— Так долго?

— Их полуживотное состояние способствует крепкому здоровью, но контакт с заразой уже состоялся, и неизбежное случится. Мы можем подождать.

Командир стражей недовольно скривился и схватил за подбородок молодую селянку с искажённым отчаянием лицом:

— У тебя дома были больные?

Стоявший рядом костистый старик рухнул на колени и попытался обнять сапоги конта:

— Есть у неё, благородный господин! Маленького сына дома оставила, стерва!

— Да? — Страж приподнял бровь и повернулся к благовестнику. — Не соблаговолите проверить, фра Каролус?

Тот едва заметно поморщился, но спорить с человеком, назначенным на должность самим лордом-протектором Эрдалером, не решился.

— Дадите сопровождение, конт?

— Опасаетесь клопов и блох? Впрочем, берите двоих. И побыстрее, пожалуйста.

Пиктия всегда раздражала Михася. До войны, когда он судил об Империи по газетным статьям, раздражала только фактом своего существования, а сейчас давняя неприязнь всё увереннее перерастала в стойкое отвращение. И прежде всего запахами. Воняли загаженные деревенские улицы, смердели немытыми телами местные жители, жутко несло от домов, для тепла обкладываемых на зиму навозом. И пусть к лету его убирают, но дышать невозможно… и мухи.

Одно хорошо — пиктийским крестьянам запрещено заводить собак, дабы никакая блохастая шавка не смогла попортить чистоту благородной породы или покуситься на господскую дичь. Да, хорошо, иначе бы Михася давно обнаружили. А так невидимка невидимкой — сиди себе спокойно на крыше сарая и наблюдай. Прямо как пластун, готовящийся взять языка!

Кочик тихонько рассмеялся, вспомнив наказы профессора Баргузина ограничиться разведкой и не геройствовать. При этом Еремей поглядывал на Барабаша, прячущего виноватый взгляд, и с нажимом повторял:

— И наплевательское отношение к безопасности в отряде недопустимо! Я вас научу Родению любить!

И ведь научит — профессор всегда выполняет обещанное. Так что придётся позабыть про подвиги и наблюдать за устроенной пиктийцами бойней.

Интересно, зачем они это делают? Сам факт убийства мирных жителей имперскими солдатами возмущения или отвращения у Михася не вызвал, но кое-какие вопросы появились. Любопытно же! И мундиры неизвестного покроя… А если подобраться поближе и рассмотреть повнимательней? Вон из того дома, там и окна выходят в нужную сторону.

У настоящего разведчика мысли никогда не расходятся с делом! Прыжок с крыши сарая, распугавший копошившихся в мусорной куче цыплят… невнятные ругательства при виде поднявшейся тучи жирных зелёных мух…

В дом Михась зайти не успел — пиктийцы опередили. Что понадобилось служителю Благого Вестника, явившемуся в сопровождении двух воинов, в покосившейся мазанке? Явно не мародёрствовать пришли — тут кроме грязных тряпок и пары медных монет, закопанных где-нибудь за очагом, отродясь ничего не водилось. Тогда зачем?

Воины остались снаружи, а ублюдок в чёрном одеянии вошёл в дом. Сквозь тонкую стену, сделанную из обмазанных глиной ореховых прутьев, Михась услышал его довольный голос:

— Ну точно, вот этот пащенок!

Хриплый детский плач, переходящий в едва различимое поскуливание, больно ударил по нервам.

— С-с-сука… — руки непроизвольно сжались на прикладе самострела.

Рвётся бычий пузырь, затягивающий крохотное оконце. Точно напротив Михася.

— Всё загадил! Эй. Там… принесите воды! Мы же не потащим благородному конту кусок дерьма?!

Щелчок тетивы. Шум падающего тела. Недовольный ответ с улицы:

— Это не наша работа, фра Каролус! Приказ отдан вам, и хоть языком вылизывайте!

Жизнерадостный хохот, сопровождаемый комментариями и советами по наилучшим способам очищения крестьянских задниц. Особенно громко ржал тот, что слева, — согнулся в приступе смеха, держась за живот, потом упал на колени и захрипел.

— Да, уморил нас господин благовестник! — правый страж вытер выступившие слёзы рукавом. — Бадди, ты ещё не помер?

И сам поперхнулся словами, когда прилетевший болт пробил его шею и пришпилил к двери.

— Хорошо смеётся тот, кто стреляет быстрее, — Михась выглянул из-за валяющейся у дома дырявой бочки. — Да и я погожу веселиться.

Баргузин слушал доклад и по мере рассказа становился всё мрачнее и мрачнее. Обернулся к Барабашу, ковыряющемуся с воротом трофейного самострела:

— Я тебе говорил про вундерваффе? Это оно и есть.

— Ага, говорил. Только потом случился «большой бабах», и подробностей не последовало.

Михась насторожился — ни профессор, ни Матвей не распространялись об обстоятельствах совместной вылазки в ныне не существующий Эдингташ, и лишь по немногим обмолвкам можно было догадаться о случившихся там неприятностях. Еремей, заметив интерес бывшего лётчика, ухмыльнулся:

— Смотри, у Михи даже уши в два раза больше стали.

Тот не смутился:

— А что там с вафлями?

— Вундерваффе, что в переводе с одного забытого языка означает «чудо-оружие».

— Не заметил никакого оружия.

— Значит, повезло.

Дальше Михасю стало неинтересно. Ну да, сжирают колдуны заболевших сервов, и что с того? Из-за какой-то сраной заразы их мощь увеличивается чуть ли не впятеро? Чушь, умирают они точно так же, как до… до… да, до сжирания. А голые теории идут лесом, степью и в кагулью задницу.

— Ребёнка зачем притащил, герой недоделанный?

— Что? — встрепенулся Кочик.

Серебряные, не прикрытые иллюзией глаза профессора смотрели с укоризной и какой-то жалостью.

— Подумаешь, ребёнок. Не бросать же его в деревне.

— Лучше бы оставил.

— Почему?

— Не жилец, — Еремей запнулся и продолжил со странной интонацией, с трудом выговаривая слова: — Вечером или ночью умрёт. В муках. Это не лечится.

— Но…

— Отпусти его душу. Сам. Спаси от боли.

В руку Михасю ткнулась рукоять ножа.

— Я? — Кочик растерянно огляделся. — Почему я?

Товарищи прячут взгляды. Старший сотник Медведик отвернулся и делает вид, будто наблюдает за низкими облаками. Матвей сопит, пересчитывая болты к самострелу. Маски вместо лиц. Тишина.

Михась сгорбился. Замедленным движением взял нож.

— Какие же мы уроды, профессор. Даже в милосердии уроды…

Он ушёл неуверенной походкой придавленного несчастьем человека, а старший сотник за спиной Баргузина прошептал:

— Неужели ничего нельзя сделать?

— Можно.

— И ты…

— Да, и я! У нас нет двух недель на лечение, Вольдемар. Нас найдут раньше.

— Но ребёнок умрёт.

— Или сегодня он один, или завтра вместе с нами. Предлагаешь мне сделать выбор? Выбор уже сделан, и не в его пользу.

— Михась прав, мы уроды.

Баргузин молча смотрел в догорающий костёр. Ответил через силу:

— Когда-нибудь Миха поймёт.

— Но не простит, если узнает правду.

— Узнает. А что до прощения… лишь бы понял.

Стражи Тумана уходили из деревни. Из дымящихся развалин деревни — обнаруживший убитых подчинённых и служителя Благого Вестника, конт не стал искать виноватых. Может быть, кто-то и сумел спрятаться во время поднявшейся на площади суматохи, но это не принципиально. Два-три убежавших серва послужат общей пользе дела, растрезвонив по округе весть о неотвратимости наказания за нападение на воинов императрицы. Весть не новая, но никогда не помешает напомнить быдлу о месте у корыта. Даже в корыте. Пища… Взбунтовавшаяся пища? Смешно.

Но некоторые меры предосторожности предприняты — вдруг тупоголовые дракониры не зря распускают слухи о шастающих здесь роденийцах? Тоже смешно… вояки с одной извилиной, той самой, что цепляется за седло дракона, знают больше всеведущих Стражей Тумана? Бред! Лорд-протектор непременно бы поставил в известность своих любимцев. Корпус — его детище.

Кстати, совсем скоро появится возможность оправдать доверие эрла Эрдалера в боях с тёмными отродьями на их территории, по ту сторону Калейского хребта, и показать надменным наездникам крылатых ящериц, как должны воевать настоящие мужчины. И они узнают!

Негласное соперничество между Корпусом и драконирами отравляло жизнь конта тем, что сами небесные всадники не подозревали о существовании такового. Старшие сыновья древних родов, наследники земель и состояний — им ли обращать внимание на мелких дворянчиков, чьего магического дара хватало только на пару боевых заклинаний, годных лишь против бунтующей черни. Но ничего, это уже в прошлом. Магическая импотенция в прошлом!

Конт расправил плечи. Неведомая доселе сила переполняла его, играла в крови и заставляла быстрее биться сердце. Энергия чужой жизни, приправленная восхитительной горечью мучительной смерти. Вкусно.

— Йохан, друг мой, патрули ещё не вернулись?

— Никак нет! — оруженосец смотрел влюбленно и преданно. — Прикажете послать ещё, мой конт?

Довольная улыбка ответом. Титул получен всего месяц назад — перешёл по наследству от сгоревшего в небе над Роденией двоюродного дедушки, так что каждое его произнесение вслух греет душу и тешит самолюбие. Мелочь, а приятно.

— Нет, Йохан, пока подождём, — Браггис многозначительно подмигнул. — Побережём коней, мы же не на летающих жабах.

В пиктийской армии конница давно считалась пережитком прошлого, и редко кто из благородных д'оров ездил верхом даже на охоте, но Стражи Тумана являлись исключением из правила, чем очень гордились. Конечно, скорость передвижения несравнима с полётом на драконе, но перед Корпусом и не ставятся такие задачи. Прибыть на место, спешиться, навести порядок, вернуться домой, доложить о выполнении приказа. Всё!

Барабаш с сомнением покрутил в руке длинный тонкий меч, пренебрежительно фыркнул и плашмя ударил по стволу ближайшего дерева. Отшвырнул обломок.

— Я так и знал.

— А что ты хочешь? — откликнулся профессор, вырезающий болт самострела из спины мёртвого пиктийца. — Колдуны вообще оружие не жалуют.

— А эти?

— Специфика работы.

— Кто? Можно объяснить нормальными словами?

— Это слабые колдуны и на заклинания совсем не надеются. А что шпажонка плохонькая, так им не против тяжёлой пехоты воевать. И так сойдёт.

— Но они что-то говорили про скорое отплытие в Родению.

— Разберёмся.

Баргузин уже сожалел о своей торопливости, помешавшей дослушать разговор пиктийского патруля полностью, и о меткости Михася Кочика, оставившего их без пленника. А ведь предупреждал, чтоб лётчик бил по лошади. Нет же, залепил удирающему колдуну точно под левую лопатку, а тот даже щит не успел поставить. Или никогда не умел этого делать?

— Попробуем взять главную шишку? — без особого энтузиазма предложил Вольдемар. — Как встанут на ночёвку, так мы и…

— Не получится, — отмахнулся профессор. — Верхами они опередят нас на полдня, да и кто сказал, будто вообще остановятся? Судя по карте, в двух часах езды расположен храм Благого Вестника, а я не хотел бы штурмовать эту крепость с двадцатью бойцами.

— Крепость?

— Угу, — кивнул Баргузин. — А вокруг неё целый город за стенами. Вот помню, однажды…

— Что?

— Ничего, но как раз после этого и начали укрепляться. Помнят, уроды!

Когда не вернулись ещё два патруля, конт Браггис забеспокоился. Конечно, была вероятность того, что Стражи попросту проехали вперёд и сейчас сидят в таверне у ворот, ожидая прибытия отряда с удобствами, вином и непотребными девками. Да, была вероятность — в мирное время. «Красная тревога», объявленная лордом-протектором в самом начале весны, предусматривала строжайшую дисциплину и жесточайшие наказания за её нарушения. Проступок всегда приводил на виселицу. Исключений не существовало.

— Йохан?

— Да, мой конт?

— Бери пятерых и тщательно обшарь окрестности. В случае опасности разрешаю применять боевые заклинания без всяких ограничений.

— Вообще без ограничений?

— Да.

Удивление оруженосца объяснимо — Стражи не избалованы магическими способностями, и нынешняя подзарядка, сделавшая их равными по меньшей мере магистрам, вызывала непреодолимое желание экономить. Когда ещё выпадет возможность почувствовать себя всемогущим?

— Убивай всех, Йохан! Благой Вестник сам отделит правых от виноватых.

— А вы, мой конт?

— Устроим привал и подождём тебя. Иди же, мой мальчик.

ГЛАВА 21

— Шевели булками, скотина! — Михась кольнул копьём пленного пиктийца в задницу, отчего тот рванул вперёд, сильно натянув верёвку. — И под ноги смотри, мозгляк!

Пиктиец смотрел. А что оставалось делать Йохану Брисберну, оруженосцу конта Браггиса? А ничего… разве что возблагодарить Благого Вестника за случайно услышанные важные сведения, из-за которых тёмные оставили его в живых. А пятеро стражей так и остались валяться в лесу…

Как всё хорошо начиналось — разъезд Йохана застал роденийцев на открытой со всех сторон поляне и тут же пошёл в атаку, подняв магические щиты. Магические, да… Кто же знал, что у тех давным-давно закончились заряды к огнеплюйкам и всё их вооружение состоит из мечей и самострелов? Как раз на болты защита и не рассчитывалась. Может быть, опытные дракониры и ставят её против всего, но…

Это «но» и сгубило.

Залп в упор вышиб из сёдел сразу четверых, а самому Йохану досталась обыкновенная верёвка с привязанными на концах камнями. Бросивший её родениец с серебряными глазами выкрикнул что-то непонятное, и мир для свалившегося с коня оруженосца померк, вернувшись лишь к концу дня.

Очнувшись, юный Страж Тумана обнаружил себя примотанным к дереву, украшенному повешенными вверх ногами патрульными. А рядом — три небольших холмика с пирамидками из свежесрезанных веток. Далее последовал короткий допрос, закончившийся предложением обменять жизнь на информацию. Третьего варианта не было.

— Миха, ты с ним аккуратнее, — профессор шёл сзади, что придавало пиктийцу прыти. — Ноги переломает.

— Не. Не переломает, — откликнулся Кочик. — Он теперь к своим попасть боится больше, чем с нами остаться.

Йохан обиженно засопел, но промолчал. Родениец прав — Стражи Тумана не простят предательства и не станут выслушивать оправдания. Остался в живых? Предатель! И просто повешением не отделаться — у опытных палачей можно умирать месяцами.

В Корпусе — опытные.

Бывший оруженосец пиктийского конта прислушался к грохоту далёкого обвала и с тайным удовлетворением отметил, что шансы вновь увидеть недавних сослуживцев уменьшились ещё немного. Какая по счёту ловушка сработала? Восьмая, если память не подводит. И в организации всех их пришлось принять участие в качестве подсобной силы.

Тёмные вообще поражают своей жестокой хитроумностью — не вступая в бой, уничтожили чуть ли не половину брошенных на перехват туманников. Те ничего не смогли противопоставить грамотно направленной стихии. Какой магический щит сможет удержать камнепад? Он лишь отсрочит смерть, оставив целым и невредимым умирать под грудой обломков без всякой надежды воспользоваться эвакуационным порталом за неимением такового. Жители Империи не любят горы, и горы отвечают им взаимностью.

Роденийцы же, судя по всему, чувствуют себя как дома. Особенно вон тот, именуемый спутниками профессором. Прыгает молодым и резвым франком, а на реплики товарищей отвечает совсем непонятно:

— Да наша прогулка и на вторую категорию не тянет! Вперёд и с песней, юные туристы!

Почему военные строители, специализирующиеся на возведении крепостей, должны петь, Йохан так и не понял. [4]Да и сил не осталось хоть что-то понимать.

— Всё, не могу больше! — старший сотник Медведик сбросил с плеч лямки тяжёлого мешка. — Ерёма, хоть расстреливай, но дай перед этим отдохнуть.

Барабаш тоже избавился от ноши и требовательно посмотрел на профессора. Тот с досадой махнул рукой:

— Да что с вами, слабаками, поделаешь… Останавливаемся на обед.

— С дремотой? — с надеждой в голосе спросил один из бойцов, попавший в штрафную тысячу за то, что спросонья пристрелил добытого пластунами языка. — Всё равно ночью не уснём.

Мысль об очередной ночёвке в горах отравляла жизнь многим. На такой высоте деревья с кустами почти не растут, так что на костёр можно не рассчитывать, и от холода к утру даже колбаса в заплечных мешках замерзает. Хорошая роденийская колбаса, сделанная из пиктийской баранины на пиктийской же территории.

Йохана тоже пытались ею накормить, но он отказался, сославшись на обет не вкушать мясную пищу до совершеннолетия, которое наступит лишь через год. Отстали, пожимая плечами. Мол, самим больше достанется. Да и пусть достанется, потому как оруженосец, с детства воспитанный на рассказах о роденийских обычаях, опасался быть съеденным в случае нехватки продуктов. Лучше уж экономить на собственном желудке, чем попасть в чужой…

Конт Браггис не оставлял надежды догнать и уничтожить роденийских разбойников. Стражи Тумана шли за ними по пятам, но, увы, всегда отставали на полдня. Горы, это всё горы, прокляни их Благой Вестник! Если тёмные успеют выйти на перевал Тысячи Черепов, то могут считать себя в безопасности — место, где много веков назад Эрлих Белоглазый уничтожил армию императора Пипина Буйного, идеально приспособлено для обороны самой природой.

— Я задницей чувствую близость роденийцев! — новый оруженосец конта изо всех сил изображал охотничий азарт, скрывая за ним страх, и не заметил двусмысленности фразы.

На неё обратил внимание сам Браггис.

— Юноша, сейчас не время предаваться фантазиям, да и вряд ли тёмных соблазнят ваши натёртые седлом прелести. Что с нашими ранеными?

— Ещё четверо ушли к Благому Вестнику, мой конт!

Это хорошо — у отрядного медикуса лёгкая рука, и переход в мир иной происходит безболезненно. Но разбойники заплатят за всё! За раздавленных камнепадами, за снесённых в пропасти осыпями, за ужаленных горными скорпионами, за… Да, за всё!

— Что сообщают передовые дозоры, юноша?

Пешие дозоры, между прочим. Лошадей пришлось оставить в предгорьях, взяв с собой лишь десяток в качестве запаса продовольствия. Семь штук уже съели, и если бы не стремительно сокращающееся количество едоков…

— Роденийцы устроили привал, мой конт! Ветер доносит запах жареного мяса.

— Они нашли дрова?

— Не могу знать, мой конт!

— Так идите и узнайте!

В самом деле, откуда у тёмных топливо для костров? Неужели среди них есть маги, способные поджигать камни? Но это же сказки!

Матвей Барабаш крутил пиктийские трофейные шпаги с насаженными кусками колбасы и время от времени покрикивал на Кочика:

— Добавь жару! Стоп, убавь чуть-чуть! Вот так хорошо!

Способ приготовления горячей пищи предложил бывший лётчик. Михась вспомнил некоторые подробности их боя перед самым выходом из окружения и заявил:

— А если попробовать кристаллы от огнеплюек?

Его тут же подняли на смех, так как единственная сохранившаяся в отряде огнеплюйка служила скорее украшением, чем оружием, — огнеприпас израсходовали ещё под Эдингташем, а последние заряды от ДШК к ней не подходили.

— Да если бы и подходили, — объяснял Вольдемар Медведик. — За сожжённый мешок с колбасой я тебе сам глотку перегрызу.

Но профессор как человек науки сразу понял суть предложения и согласился на эксперимент, состоявший в том, чтобы правильно определить расстояние, на котором кристаллы разогреваются под воздействием магии пленного пиктийца, но ещё не взрываются. Йохана заставили подойти к куче камней, а Михась при помощи копья и верёвки двигал оруженосца вперёд и назад, руководствуясь командами Барабаша.

— Не подгорит? — беспокоились ожидающие пайки бойцы.

— Учить меня будете, — проворчал Матвей. — Слушай, Ерёма, а этих пиктийцев можно дома вместо печки использовать.

— Вместо дров, — усмехнулся профессор и прикрикнул на побледневшего пленника: — А ну не дёргайся, полено!

— Товарищи командиры, ползут!

Запыхавшийся боец довольно улыбался, но вместо благодарности получил выговор от старшего сотника:

— Ты, Митяй, хотя бы паузы между словами делай. Частишь, как ДШК, и поэтому у тебя вместо пиктийцев товарищи командиры ползают.

— И они тоже, — согласился посыльный. — Младший сотник Барабаш и ползёт.

— Куда?

— Колдунам навстречу.

— Зачем?

— Вроде как сказал, что всех убьёт — один останется.

— Идиот, — сделал вывод Медведик. — Но идиот храбрый.

Конт Браггис шёл в атаку в первых рядах, показывая пример приунывшим от больших потерь Стражам. Точнее — полз, прикрываясь магическим щитом, непроницаемым для любого оружия, будь то огненные шары из нечестивых роденийских огнеплюек или обычная стрела. Да пусть даже болт самострела и брошенное копьё… Тёмные обречены. Главное — не спугнуть их и не позволить разбежаться. Прихлопнуть могучим ударом! Раздавить железной пятой!

Оруженосец, как всегда, рядом. Красивый мальчик из приличной семьи. Почти такой же услужливый, как Йохан, пропавший несколько дней назад. Старательный. Выпученные глаза видны даже в темноте — полученная сила не подразумевает умение, и освоить правильную установку щита может отнюдь не каждый. Это обучающиеся с детства дракониры действуют на этих… как их там… рефлексах и не прилагают усилий.

Что-то острое впилось в ладонь, проткнув перчатку. Что это? Орех, обыкновенный лесной орех с пробитыми дырочками, в которые вставлены четыре заточенные щепочки. Как ни брось, один шип всегда торчит вверх. Благой Вестник, как же от него воняет! Дерьмом намазали, что ли?

Негромко вскрикнул оруженосец. Что с ним? Тоже укололся?

— Тобби? Тобби, ты меня слышишь?

Громко говорить нельзя, до тёмных шагов двести. А мальчик молчит.

— Тобби?

Молчит, уткнувшись носом во влажные камни. Конт подполз ближе, перевернул неподвижного оруженосца на спину и в испуге отшатнулся — вытекший глаз… распухшее до неузнаваемости лицо… Но ведь несколько мгновений назад он был жив?

Холодок ужаса по спине. Того самого ужаса, от которого поднимаются дыбом волосы и ноги делаются мягкими, а штаны мокрыми. Первобытный страх сильнее чувства долга и клятв в верности императрице и лорду-протектору. Только благородное происхождение может заставить преодолеть его. Поколения предков, взирающих с небес, подбадривают и не дают отдаться панике окончательно.

А роденийцы, использующие неизвестное колдовство, отправятся на костёр!

Матвей Барабаш и не догадывался, что подозревается в злоупотреблении магией, просто делал своё дело. Со стороны могло показаться, будто сотник впал в детство. Вообще-то именно так и выразился Михась в ответ на предложение поучаствовать в ночной вылазке против преследующих пиктийцев. Но мало ли как выражаются бывшие лётчики, испорченные небом? Ведь в конце-то концов согласился.

Рогулька, вырезанная из чудом выросшего в горах куста, заканчивается тонкими упругими веточками. Между ними натянут плетёный шнурок с кожаным мешочком. Грозное оружие детских игр, где главным противником являлись стёкла в окнах соседских домов. А нечаянным призом — поротая отцовским ремнём собственная задница.

Михась с осторожностью и опасением держит в руках котелок со снарядами, способными пройти сквозь колдовскую защиту пиктийцев.

— Давай первого, — шепчет Барабаш.

— Угу. — Кочик сунул в котелок палочку с привязанным кусочком колбасы и вытащил здоровенного скорпиона, впившегося в добычу. Затолкал голодную тварь в мешочек на рогатке. — Готово.

— Пошёл, родимый, — Матвей прислушался к темноте. — Заряжай.

Бесшумные снаряды улетали в ночь. Туда, где в свете поднявшихся над горами лун белели лица ползущих пиктийцев. Хорошо самому сидеть в тени, безнаказанно расстреливая колдунов. А на случай промаха… на случай промаха разбросаны колючки, смазанные протухшим месивом всё из тех же скорпионов — единственная царапина в течение недели убивает лошадь. Человек, как исключительно живучая скотина, продержится чуть дольше. Если, конечно, успеет вовремя обратиться к опытному лекарю.

Несколько мишеней застыли на месте — яд парализует мгновенно. Только парализует… тело сгнивает заживо, и оставшийся невредимым мозг позволяет сполна вкусить прелести этого не самого привлекательного процесса. Что поделать, скорпионы любят мясо с запашком.

— Заряжай.

Рассвет в горах красив только в воспоминаниях, когда сидишь в удобном кресле у жарко натопленного камина и под хорошую ракию рассказываешь благодарным слушателям про окрасившиеся розовым цветом вершины, про ущелья и облака над ними. И как поднимающееся светило бросает длинные тени… Вспоминать хорошо, да. Но на самом деле не до красот — от сырости и холода зуб на зуб не попадает, отлёжанные на камнях бока немилосердно болят, опостылевшие пейзажи внушают отвращение, а мысль о дальнейшем пути приводит в уныние.

Сегодняшним утром Йохану досталась ещё одна неприятность в дополнение ко всем прочим. Неприятность называлась похоронами. Ладно ещё, что его не заставили копать могилы, в камнях этого не смог бы сделать и сам Благой Вестник, но главный родениец заставил сбросить в ближайшую пропасть то, что вчера вечером именовалось ударной баталией Стражей Тумана. Раздувшиеся трупы с изъеденными лицами… Почему-то скорпионы всегда начинают трапезу с губ…

— Постарайся сапоги не заблевать, — предупредил профессор, давая знак развязать на пленном верёвки. — Оно конечно, ничего страшного, но на запах этих скорпионов сбежится…

Йохана тут же вырвало, но прилетевший подзатыльник заставил наклониться, и обувь не пострадала.

— Его самого не сожрут? — засомневался Барабаш.

— Не тронут, — успокоил Баргузин. — Этот болван тоже несёт отметку энергии Владыки — пропитался у вчерашнего костра, когда обед готовили.

— А мы?

— А вы с рождения.

— С самого рождения пропитались или с самого рождения болваны? — поспешил уточнить Михась.

— Скорее второе, — фыркнул профессор. — Умный человек подождал бы, пока я спущу на колдунов камнепад, а не полез бы вдвоём против полусотни.

— Там не больше двух десятков оставалось.

— Трупов только восемь.

— Так остальные сбежали.

— Вот потому и говорю — упустили, болваны. — Профессор строго посмотрел на прислушивающегося к разговору пиктийца. — Выполнять приказание, твою мать с кагулом видели! [5]

Йохан вздрогнул от грозного окрика и убежал таскать покойников. Старший сотник пристально посмотрел ему в спину:

— Пусть поработает напоследок.

— Почему же напоследок? — удивился Еремей.

— Разве после того, как передадим информацию в Генштаб, ты не собираешься пустить его в расход?

Баргузин пожал плечами. Собственно, подключение разума пленного оруженосца к каналу мыслесвязи с Владыкой вряд ли оставит хоть что-то от мозгов пиктийца, но тело не пострадает. И глупо уничтожать такой благодарный материал — пара месяцев работы, и получится вполне приличный претендент на пиктийский престол. Просто идеальный претендент — не имеющий собственного мнения, мыслей, убеждений и воли.

Вот сучку Элизию придётся убирать, тут даже вариантов нет. Молодящаяся старуха злонравна, взбалмошна, излишне умна и вообще является сосредоточием всего, что в человеке встречаться не должно. Тварь, короче говоря. С ней каши не сваришь и никак не заставишь плясать под роденийскую дудку. Даже пробовать не стоит — императрица напрямую завязана на Благого Вестника, и можно даже сказать, что является частью его. Притом не самой незначительной частью.

Еремей часто размышлял о том, как будет жить после войны. Раз уж погибнуть во славу Триады не суждено, как наглядно показали недавние приключения в Эдингташе и его подземельях, то задумываться о будущем не только можно, но и нужно.

В университет возвращаться не стоит. Во-первых, даже сейчас появляется острое желание заменить половину изучаемых предметов строевой подготовкой и рукопашным боем, а во-вторых — Владыка вряд ли позволит превратить единственное в стране высшее учебное заведение в полигон для преподавания курса молодого бойца. Да, что ни говори, но армия оставила в душе профессора неизгладимый след. Хотя… почему же оставила? Она и сейчас там. Армия в жизни мужчины — это навсегда. Иначе и не мужчина вовсе.

«Ты прав, генацвале. Это праздник, который всегда с тобой, — голос, раздавшийся в голове, не стал неожиданностью. — И здравствуйте, товарищ Баргузин».

«Здравствуй, Владыка».

«Догадался».

«Да уж не глупей тебя, — профессор не удержался от шпильки в адрес невидимого собеседника. — Ты, собственно, и не скрывался, только имени не называл».

«Не называл. Его у меня нет».

«А что есть?»

«Есть страна, за которую не жалко сдохнуть».

«Что же, колдуны скоро предоставят такую возможность».

«Уже».

«В смысле?..»

«Уже предоставили. Можешь не верить, но мы в очередной раз в глубокой заднице».

«Верю. Я — это ты».

«Почти».

«Мы тут пленника взяли».

«Зачем он мне? Информация давно устарела».

«Ну, извини, раньше не получилось».

«Я тебя не виню, товарищ старший воевода».

«Вчера ещё обычным сотником был».

«Ошибаешься, приказ подписан неделю назад. Поздравления нужны?»

«Обойдусь без них».

«Как знаешь, — судя по интонации, собеседник улыбнулся. — Но при личной встрече с тебя причитается».

«Она будет, эта личная встреча?»

«Обязательно. И чем скорее, тем лучше».

«Намекаешь?.».

«Прямым текстом говорю — пора приниматься за работу».

«А сейчас?»

«Я имею в виду настоящую работу, а не подвиги».

«Хм…»

«Не хмыкай! И поторапливайся, дада шени…»

Через несколько лет в учебниках по истории Родении этот прорыв назовут «Рейдом воеводы Баргузина» и будут рассказывать школьникам о беспримерном подвиге горстки бойцов, прошедших от Калейского хребта до реки Ворсмы сквозь занятые противником территории. Перечислят имена выживших — их всего четыре. Нарисуют карту, где нанесён путь немногочисленного отряда…

И забудут упомянуть два полка, прорвавшие линию фронта в месте выхода и трое суток удерживавшие коридор, прежде чем лечь почти в полном составе. Зачем говорить детям об этом? Зачем омрачать счастливое детство? Узнают сами. Потом. Когда вырастут.

Лишь те, кто уцелел тогда, ничего не забудут. И раз в год будут собираться, чтобы положить цветы на гранитные плиты. Плиты с выбитыми на них именами. Одна тысяча семьсот двадцать четыре не упомянутых в учебниках имени.

И таких плит по всей стране — сотни.

ГЛАВА 22

Человек с укрытым капюшоном лицом опять сидел у камина. Новая привычка? Может быть… Но лёгкое, едва слышное потрескивание поленьев успокаивает, а запах сгорающей сайберианской сосны настраивает на философский лад. В прошлой жизни, а Владыка постоянно ловил себя на мысли, что именно та, оборвавшаяся холодным мартовским утром, и была самой настоящей из всех прожитых, у камина сидеть не доводилось. Там вообще многого не было. А жаль.

Зато сейчас есть человек, с которым можно поговорить честно и откровенно, как с самим собой. Пусть пока только мысленно. Не нужно лукавить, не нужны недомолвки, умолчания, иносказания — его не обмануть. Себя не обмануть. Но кто тот человек, звавшийся когда-то Эрлихом Белоглазым и возродившийся через много веков профессором Еремеем Баргузином? Кто он?

— Ответ «конь в пальто» тебя, конечно же, не устроит? — голос Еремея злой и весёлый. — Чего звал?

Владыка улыбнулся — бесцеремонность профессора на фоне всеобщего поклонения подобна свежему ветерку в жаркий день. Иногда, правда, она похожа на лютый мороз, но тоже неплохо. Бодрит и не даёт расслабиться.

— Ты как?

— Великолепно! Позвоночник вдребезги, ноги переломаны, кишки в клочья… Но живой, что не может не радовать.

— Ну так не в первый раз? Бывало, что вообще убивали. — Живучесть Эрлиха давно вошла в поговорку. — Месяца на лечение хватит?

— Что-то срочное?

— У нас всё срочное.

— Ага, только крота в своём окружении поймать не торопишься. Время терпит, да?

— Думаешь?..

— Я всегда теперь думаю, да. Или считаешь провал десанта случайностью? По соплям у Холмской излучины тоже случайно огребли? Извини, товарищ Владыка, но уж от тебя я подобной наивности не ожидал. Теряешь хватку?

— Про крота знаю. Но пока польза от передаваемой пиктийцам дезинформации выше понесённого нами ущерба.

— Ущерб, говоришь? А не желаешь приехать в госпиталь и заглянуть в глаза этому ущербу? А что, в торжественной обстановке вручишь героям новые руки и ноги… деревянные, зато с дарственной надписью. Ты перестал видеть людей в сводках потерь, Владыка?

— Потому и хочу, чтобы ты пришёл.

— Добровольцем на обряд Замещения? Хрен тебе!

— Добровольцем стану я.

— Ты спятил?

— Родении нужен новый Владыка, и некий профессор станет им.

— Нашёл дурака. Сам заварил эту кашу, сам и расхлёбывай. Тем более коней на переправе не меняют.

— Незаменимых людей нет.

— Ага, где-то я это уже слышал. Не в этом мире, но от тебя.

— Я устал и хочу уйти.

— И это слышал, но уже от другого человека. Неси сам свой крест, понял?

— Эрлих, ты…

— Еремей Баргузин. А Эрлиха давно уже нет. Неси свой крест, Владыка. Я помогу… куда же мы теперь денемся?

Требовательный стук в дверь оборвал мысленную связь. Кого ещё там черти принесли, дада шени? Не иначе начальник Генерального Штаба — только у Зерцала Чести достаточно наглости, чтобы заявиться к Владыке в поздний час без вызова и без предупреждения. Остальные вежливее или осторожнее, что, в принципе, одно и то же.

— Разрешите?

— Заходите, товарищ… товарищ…

За многие годы Владыка так и не привык называть помощников придуманными их предшественниками кличками. Отсутствие имён лишает человечности, придавая людям странные черты механистичности. Роботы из фантастических рассказов земных писателей… Зачем? И бороться с привычкой называть себя исключительно по должности бесполезно — они считают это почётным правом.

Главный вояка Родении положил на стол лязгнувший металлом свёрток.

— Вот.

— Что это?

Подошёл, откинул грубую промасленную ткань. Ну да, тот самый трофей, прихваченный отрядом профессора Баргузина из пещеры в Калейском хребте. Зачем он здесь, если давно решили, что промышленность Родении производство «томмиганов» не потянет? Если только десятка два вручную, сняв с производства самых лучших механиков, ещё можно сделать, но толку-то от них без патронов? И порох можно сделать в лабораториях. Килограмма три. В год. Нет под него ни производств, ни технологий.

— Владыка, мы же приняли решение отказаться от мысли об использовании этих игрушек, — в голосе адепта сквозит нешуточная обида. — Вы мне не доверяете?

— В чём? — глаза в тени капюшона блеснули. — И откуда такие выводы?

Начальник Генштаба проводил взглядом Владыку, вернувшегося в кресло у камина и положившего на колени бесполезную железку.

— Сформирована особая сотня для заброски к Калейскому хребту на поиски пещеры. Причём людей отбирают в пластунских полках. Моих полках! Самого же меня не поставили в известность о проводящейся подготовке и планирующейся операции. Это доверие? В таком случае прошу принять мою отставку!

— Гордый! И глупый! — повелитель Родении кивнул каким-то своим мыслям. — Такой, каким и подобает быть истинному герою из древних былин. Ты хоть понимаешь, что в твоём случае существует только один вид отставки — вперёд ногами?

— Я готов!

— Даже так? Тем лучше…

Пауза затянулась. Зашипела поднесённая к трубке спичка, и язычок огня высветил в тени жесткую усмешку, не предвещающую ничего хорошего. Кому? Вариантов нет.

— Сдавать дела, Владыка?

— Торопишься? — кольцо дыма повисло в воздухе. — А куда?

Молчание. Ответить нечего. Разве что попросить:

— Разрешите напоследок лично возглавить отправляемую сотню?

— Отправляемую кем?

— Но разве… — изумление в распахнувшихся глазах. И проблеск понимания. — Вы хотите сказать, что…

— Стоп! — оборвал Владыка. — Это ты мне захочешь сказать, когда разберёшься во всей этой истории. И доложишь! Понял?

— Так точно! — бывший сотник вытянулся, звякнув доспехами. Тот ещё любитель традиций и древностей.

Впрочем, не такая уж бесполезная древность, как кажется на первый взгляд. Кольчуга, усиленная стальной чешуёй и нагрудными пластинами, незаменима в рукопашном бою с дикими глорхийцами, использующими исключительно холодное оружие, и вполне держит слабые боевые заклинания пиктийских колдунов. Хоть то же «ледяное копьё», ударившее чуть в стороне. От осколков, во всяком случае, защищает. Так что пусть послужат прадедовские реликвии. Другое дело, что таскать их в Цитадели вроде как незачем… или для красоты?

— Разрешите привлечь специалистов из ведомства Всевидящего Ока, Владыка?

— Нет! — пламя в камине ярко вспыхнуло одновременно с резким возгласом. — Проведёте расследование самостоятельно, а у ваших коллег будет другое задание. Думаю, что упоминания о соблюдении строгой секретности излишни?

— Так точно!

— Идите!

Переход Владыки с обращения на «ты» к «вы» происходил всегда неожиданно и давно служил темой для обсуждения на самом высоком уровне. Строились теории, приводились доказательства, высказывались предположения…

Окружение императрицы Элизии Пиктийской не стало исключением — правда, там перемывали косточки Темного Властелина куда более зло и язвительно. Но как раз сейчас происходил разговор, хоть и касающийся повелителя Родении, но не затрагивающий его привычки.

— Насколько можно доверять вашим источникам, эрл? — императрица не в настроении, что вызвано последними новостями с фронта, но старается не поддаваться эмоциям. — Вы верите им, Филиорн?

— Нет, великодушная мониа, — лорд-протектор коснулся кончиками пальцев руки невесты. — Как можно доверять предателям? Использовать их в своих целях, но не более того.

Эрдалер тоже сдерживался, но по иным, не зависящим от положения на фронтах причинам. Он проклинал свой длинный язык и тот момент, когда сообщил императрице о планируемой роденийцами операции. Теперь эта дура мало того, что ставит под сомнение нужность ответных мер, так ещё пытается навязать собственное видение ситуации. Да, несомненно, Элизия владеет могущественной магией, передаваемой по крови от Альбина Великого, но бабское ли это дело — лезть в увлекательнейшее занятие, именуемое войной?

— Что вы им предложили, Филиорн? Золото в Родении не даёт ни силы, ни власти, ни положения в обществе и всего лишь инструмент, предназначенный для определения степени полезности того или иного человека для страны.

— Вы читали последнюю книгу Тёмного Владыки, великодушная мониа? — изумился лорд-протектор. — Но зачем?

Губы императрицы тронула едва заметная улыбка:

— Чтобы понять их, Филиорн. Так ответь же, что движет вашими предателями? Что вы даёте им?

Эрл задумался. Ответ прост, но вот реакция на него может оказаться непредсказуемой. За меньшее благородные аристократы здоровались с петлёй на площади Седого Утра. А не отвечать ещё опаснее — Элизия упряма и всегда найдёт способ утолить любопытство в другом источнике, чаще всего — недоброжелательном. Попробовать? Она не такая дура, как порой выглядит, и должна понять. А ещё лучше — подвести её к самостоятельному пониманию.

— Я даю им власть, великодушная мониа.

— Оставьте титулование, Филиорн, — поморщилась императрица. — И с каких это пор вы стали всемогущим в Родении?

— Простите, я неточно выразился, — склонил голову лорд-протектор. — Не даю саму власть, а помогаю подняться к самым её вершинам. В том числе и мелкими услугами.

— Приведёте примеры услуг?

— Зачем они вам, Элизия? Я подбрасываю информацию, не всегда являющуюся ложной, что позволяет…

— И скольким это стоило жизни, эрл? — на губах императрицы улыбка, но голос сух и холоден. — Жизней благородных д'оров?

— Умереть за Ваше Величество — долг и обязанность каждого из нас.

— И ваша, Филиорн?

— Да, и моя.

— Хорошо! — Элизия поднялась с кресла, заменяющего сгоревший во время роденийского налёта трон. — Я разрешаю экспедицию к ведущей в иные миры пещере, но вы возглавите её лично!

У лорда-протектора отлегло от сердца. Никак не думал, что так легко удастся уговорить императрицу — воистину, женская логика, как и женские поступки, непостижимы даже для Благого Вестника.

— Буду счастлив выполнить ваш приказ, великодушная мониа.

Тонкие, холодные пальцы коснулись щеки эрла:

— Вернитесь живым, Филиорн.

И как это понимать? Наедине не нужно играть роль влюблённой невесты, тем более отношения давно перешли в более приятную для обоих стадию. Уж не в тягости ли Её Императорское Величество?

— Я вернусь.

— Иди, мы будем ждать.

Весь следующий день лорд-протектор посвятил сборам. Нехитрое вроде бы занятие, но если подойти с умом, то занимает кучу времени. Дракониры верны императрице и эрлу, но среди них нужно отобрать преданных лично, а потом среди тех — самых молчаливых и самых нелюбопытных. Тех, кто никогда не задастся лишними вопросами и не сболтнёт невзначай о затерянной в горах пещере. Разумеется, молчание можно обеспечить простым способом, только если убивать всех, причастных к любой мало-мальской тайне, то кого потом посылать в бой? В армии вообще почти всё окружено завесой тайны, вплоть до рациона питания драконов, и волей-неволей станешь носителем совершенно секретных сведений. Нет, тоньше нужно работать, тоньше!

А пещера нужна. Нужна хотя бы для того, чтобы тёмные не смогли воспользоваться её возможностями. Источник из окружения Владыки сообщает о получении роденийцами образца оружия, способного преодолеть магическую защиту, и если они наладят его поставки из другого мира… Страшно представить последствия. Так что если уж не удастся воспользоваться самим, то перекрыть канал поступления неизвестного оружия жизненно необходимо.

— Приветствую вас, благородные д'оры! — лорд-протектор прошёлся вдоль короткого строя, внимательно рассматривая каждого драконира. — Вы готовы к подвигам?

— Да!

Дружный возглас и сияющие глаза. В них предвкушение и жажда славы, восхищение собственной удачливостью, позволившей попасть под командование самого эрла Эрдалера.

— Готовы?

— Да!

Ещё бы они не готовы. Младшие сыновья благородных семейств без надежды на наследство. Да они из штанов выпрыгнут, лишь бы не упустить шанс отличиться перед всемогущим лордом-протектором.

— Пополните запасы и проверьте драконов. Вылет утром. Всем понятно, господа будущие герои?

В Родении расстояние измеряют в вёрстах, в Пиктийской империи в лигах, но, как бы эта мера ни называлась, она везде равняется полутора тысячам шагов. От столицы, благословенного и укрытого Вечным Туманом Ситэ, до Калейского хребта рукой подать — каких-то двести пятьдесят лиг. Но это по карте. На самом деле много больше, так как приходится кружить, подолгу отыскивая попутные воздушные потоки, столь редкие в летнюю пору, и путь увеличивается чуть ли не в три раза. Драконы, при всей их мощи, не могут всё время лететь по прямой, разве что в бою, когда от скорости зависит жизнь.

Впрочем, торопиться пока некуда — точное местоположение пещеры неизвестно, а тёмные прибудут туда не скоро. Во всяком случае, на запас в несколько дней можно рассчитывать. Источник сообщил, что роденийцы пойдут со стороны перевала у Игольчатого пика, и есть время приготовиться. Нет, не засаду… сесть на «хвост», как говорят сами тёмные, и подождать, пока они выведут к цели. И уж там…

Но вот интересно, каким образом роденийцы попадут в глубь занятой имперской армией территории? Фронт хоть и откатился от Цитадели, но четыреста с лишним вёрст до Калейского хребта пешком не пройдёшь. Опять используют летательные машины наподобие тех, что сожгли половину Ситэ вместе с драконьими питомниками, хлебными складами и дворцом императрицы Элизии? Пусть попробуют.

Лорд-протектор ошибался — пытливый ум роденийских механиков способен на многочисленные сюрпризы и не любит повторяться. Противник ждёт планеров? Пусть ждёт хоть до скончания веков!

— Вы уверены, товарищ младший воевода, что это полетит? — Начальник Генштаба из соображений секретности носил в петлицах скромные знаки различия сотника и обращался к старшему по званию с подобающей почтительностью, странным образом сочетающейся с самоуверенностью и независимостью опытного пластуна. — Да этот пузырь по пути птицы расклюют. Или вы не слышали о повадках горных орлов? Просто из злобности продырявят, и мы грохнемся раньше времени.

— О, вот за это не беспокойтесь, товарищ Баренц! — улыбнулся начальник лётной школы. — Птицы и близко не подлетят к воздушному шару, гарантирую.

Зерцало Чести вздрогнул, как всегда вздрагивал от звуков, казалось бы, навсегда забытого имени, и уточнил:

— И что их отгонит?

— Ткань обработана вытяжкой из подхвостной железы винторогого кагула. Чувствуете запах?

Ветерок, внезапно прилетевший со стороны летательных аппаратов, подтвердил слова младшего воеводы.

— Да мы сами сдохнем!

— Привыкнете. Человек не птица, он ко всему привыкает. В крайнем случае, если станет совсем невмоготу, выпрыгнете и доберётесь до нужного места своим ходом. Да не переживайте так, товарищ сотник!

Рудольф Баренц и не переживал, он просто боялся. Одно дело — пройтись по пиктийским тылам лихим рейдом, и совсем другое — шагнуть за борт корзины на высоте в несколько вёрст, надеясь лишь на удачу да на точность расчётов учёных механиков, придумавших шёлковые десантные купола. На живых людях эти устройства ещё не испытывались, пробные прыжки с вышки на страховочных канатах не считаются.

— Ваши бы слова, товарищ младший воевода…

Тот пожал плечами и продолжил расхваливать воздушные средства передвижения:

— Корзина шара вмещает десятерых в полном вооружении, а чтобы аппараты не разбросало, они будут связаны между собой. Представьте себе этакую летящую по небу виноградную гроздь!

Виноград сотник представлял, но совсем не чувствовал желания увидеть его собственными глазами. Особенно в полёте. И если бы не задание Владыки, то предпочёл бы держаться как можно дальше отсюда. Правда, то задание вряд ли предусматривало участие в авантюре, но куда теперь деваться?

Голос, раздавшийся за спиной, вдруг показался странно знакомым. Настолько знакомым, что узнавал в нём характерные интонации, присущие только одному человеку.

— Товарищ сотник, вы к нам представителем Генерального Штаба?

Баренц резко обернулся, и единственное, что смог произнести, было восклицание:

— Твою мать! — но секундой позже справился с удивлением. — С кем имею честь разговаривать?

Седой старший сотник вскинул руку в приветствии:

— Командир особой пластунской группы Моисей Галушка!

Надо же, столько лет работали вместе, но не подозревал, что у начальника разведки и контрразведки такое смешное имя. Раньше всё по должности называл.

— И за каким кагулом…

— Потом, — подмигнул фальшивый пластун. — Все вопросы потом.

Время поговорить нашлось только через три дня, когда дождавшиеся попутного ветра шары взмыли в воздух. А что за мужской разговор без ракии? И кто сказал, что её нельзя пить на высоте в четыре версты? Очень даже можно, просто никто не пробовал. И потому приятно чувствовать себя первопроходцем и экспериментатором — тем более изобретатели предусмотрели откидной столик с углублениями под бутылки и в плетёном из лозы сундучке нашлись стаканчики и пара деревянных тарелок. Минимальные удобства обеспечены, а уж нужные запасы любой уважающий себя пластун способен пронести через все проверки хоть на тот свет. Иначе какой же он пластун?

Рудольф Баренц аккуратно развернул льняную салфетку, в которую опытный ординарец перед самым отлётом положил заранее порезанное сало, и вопросительно посмотрел на собеседника:

— Давай, Моня, колись.

Старший сотник, ещё недавно носивший в петлицах звезду величиной чуть ли не в суповую тарелку, заводить разговор не торопился. Разлил по половине стакана, вдохнул запах выдержанной лет двадцать ракии.

— За новое знакомство, Рудольф? Узнаём друг друга заново?

В корзине только они двое — командирский шар специально сделан меньшей грузоподъёмности, чтобы никто и ничего не смог отвлечь начальство от мыслей о высоком. Как и употреблять кое-что крепче воды за здоровье Владыки, не забывая о собственном.

Выпили. Баренц положил на хлеб тонкий, почти прозрачный ломтик сала, но закусывать не стал. Не в роденийских привычках перебивать послевкусие от первого глотка ракии. Потом можно, но только после третьей. И после ответов.

— Владыка знает, что ты здесь, Моисей?

— Догадывается, — хмыкнул начальник роденийской разведки. — Но если бы не смылся, то меня бы уже расстреляли.

— За что? — ломтик сала упал на дно корзины, но Рудольф этого уже не заметил. Руки вдруг сами собой потянулись к огнеплюйке на поясе.

— За предательство, — Моисей всё так же невозмутимо наполнил стаканы.

— Оно было?

— Я слил пиктийцам место и дату десанта.

— Да ты…

— Угу. Но подробности Холмского контрудара — уже не моя работа. А про пещеру сообщил, уж извини.

— Зачем?

— Мечта, Руди, исключительно мечта! Я всегда хотел переиграть Эрдалера, и сейчас, когда он сам идёт в ловушку…

— Ты идиот.

— Согласен, идиот. А ещё покойник, как и ты. Ведь в жизни с осуществлённой мечтой теряется смысл. Зачем она вообще нужна, если мечтать больше не о чем?

— А Владыка?

— Он обойдётся без нас, Руди. К счастью, есть кем заменить.

— Имеешь в виду профессора?

— Кого же ещё? Незаменимых людей не бывает, так что если уходить, так уходить с честью!

— Она у тебя осталась после гибели десанта?

— Потери оправданны. Ты уже не успеешь этого понять, но поймут потомки. Если смогут простить.

Человек у камина мысленно потянулся к тому, кто сейчас остро необходим. К тому, на кого можно взвалить хотя бы половину тяжкой ноши.

— Еремей?

— Что-то случилось? — профессор откликнулся сразу.

— Случилось всё и сразу. Ты нужен здесь.

— Завтра.

— Это срочно.

— Я же сказал — завтра.

— Дело не терпит.

— Оно всегда не терпит. И дай мне собраться с духом.

— Перед смертью не надышишься. Это образно, если что.

— А я попробую.

— Тебя часто о чём-то просит Владыка?

— Я и сам был Владыкой, пока кое-кто меня не вышвырнул. Завтра.

ГЛАВА 23

— Покажите язык.

— Бе-е-е… — Михась скорчил смешную, как ему показалось, рожу.

— Замечательно, — седая женщина со значками в виде обвивающих чашу змей на петлицах улыбнулась невинной шутке Кочика. — Думаю, что восемь или десять очистительных клизм окончательно поправят ваше здоровье.

Бывший лётчик от испуга икнул, дёрнул рукой и сшиб стоявшие у кровати костыли. Он вообще не любил лечебницы, а некоторые процедуры всё больше и больше укрепляли его в этом мнении. Вот скажите, каким образом по высунутому языку можно определить правильность срастания костей в переломанных ногах? Неужели странные конструкции из спиц и обручей как-то влияют на его цвет и влажность? Вот ракия влияет, да… Но вроде бы вчера употребили в меру, без этого, как Еремей говорит… без фанатизма. И закусывали хорошо — Вольдемар постарался.

Медведик, как наименее пострадавший (сквозную дыру в кишках заштопали ещё в полковой лечебнице), тоже не любил лечиться и скрашивал госпитальную скуку самовольными отлучками. Нет, не подумайте ничего дурного, у него в столице жена и трое детей! Как не навестить семью несмотря на все запреты? А на обратном пути, естественно, заглянуть в кабачок на углу Зелёного проспекта и улицы Пантелеймона Целителя. Отставной десятник, что там заведует, для раненых товарищей делает солидную скидку. Понимающий человек.

Тем временем седая лекарка продолжала исследовать Михася. Зачем-то заглянула в глаза, оттянув поочерёдно нижние веки, заставила посмотреть на молоточек, потыкала пальцем в живот, ещё раз заставила высунуть язык…

— Жить будете.

— Спасибо!

— Не стоит благодарности, — усталое лицо на краткий миг осветилось слабой улыбкой. — Это случится совсем не скоро.

— А когда? — с надеждой спросил Михась, которому до смерти надоели железные капканы на ногах.

— Всему своё время. Отдыхайте пока.

Кочик откинулся на подушки. В глубине души он боялся этой женщины с застывшими во взгляде колючими льдинками. По госпиталю ходили слухи, будто Матильда Жайворонок может не только вернуть человека к жизни, но и высказать в лицо собственные мысли о нём, причём не смотрит ни на звание, ни на должность. Поговаривают, что она самого Начальника Генерального Штаба однажды гоняла по забитым ранеными коридорам, а парочку проворовавшихся каптенармусов лично расстреляла из наградной огнеплюйки. Серьёзная женщина! И что Матвей в ней нашёл? Нет же, наплевал на все предупреждения и засыпает комплиментами…

Самое странное — профессор Баргузин действия Барабаша полностью одобряет и поддерживает. Более того, он вчера вечером заставил Вольдемара, как единственного ходячего, принести цветы из госпитального парка. Тот и принёс, маскируя в букетах бутылки с ракией. Они все, наверное, посходили сума.

— А вы как себя чувствуете? — Матильда осторожно положила ладонь на лоб Матвея, проверяя температуру. Ртутные тепломеры определяли её точнее, но почему-то всегда хотелось дотронуться до…

Отдёрнула руку, боясь признаться самой себе, что простое прикосновение отдаётся щемящей болью в сердце. Нельзя признаваться… нельзя. Злая судьба ревнива и вот уже который год наносит удары, забирая любимых людей одного за другим. С потерей мужа, погибшего на границе с каганатом, смирилась… или просто за прошедшие с того момента пятнадцать лет притерпелась. А в прошлом году война унесла сразу и сына, и внучку. Нет, больше такого не случится, потому что терять уже нечего.

— Это вам, товарищ младший воевода! — чуть слышный шорох, и из-под кровати будто сам собой вылетел букет роз, неведомым чудом сохранивший на лепестках капельки утренней росы.

От обращения к Матильде по званию Барабаша отговаривали все, и он согласился… чтобы в решительную минуту позабыть обо всём.

— Спасибо, — Матильда вдохнула давным-давно позабытый запах. — Спасибо, Матвей.

И она уже не замечала ничего. Не видела, как профессор подхватил костыли, сунул кулак под нос Михасю Кочику, заставляя того укрыться одеялом с головой, и, поддерживаемый Медведиком, вышел, осторожно прикрыв за собой дверь. Сложно смотреть на мир, когда в глазах стоят слёзы, а в ушах звучит музыка, слышная только двоим.

— На прогулку, товарищи? — человек в форменной накидке без знаков различия махнул рукой, и ещё один, точно такой же боец с добрым лицом прирождённого головореза, подкатил кресло на колёсиках. — Карета подана, товарищ профессор!

За прошедший месяц Еремей привык к ненавязчивой опеке, состоявшей из постоянного вооружённого караула у дверей палаты, сопровождения на расстоянии даже на прогулках в госпитальном парке, и не протестовал против этого. Нужно, — значит, нужно… У людей работа такая, не хуже прочих, и жаловаться бесполезно, да и некому. Уже некому — невидимый собеседник на вопрос об охране выразился грубо и просил не обращать на них внимания, даже если те захотят лично проводить охраняемый объект до толчка.

Вольдемар помог профессору усесться в каталку, оглянулся по сторонам и прошептал прямо в ухо:

— Слушай, Ерёма, я тут одно местечко знаю… Посоветовали… Как думаешь, твои мордовороты нас не сдадут?

— Кому?

— Матильде, кому же ещё.

— Смотря что мы будем делать.

— Я же говорю — местечко. Оргий с энейскими гетерами не обещаю, но скучно не будет, зуб даю!

— На сладкое потянуло? Клубнички со сливками захотелось?

Медведик сделал вид, что обиделся:

— Всё благопристойно будет. Ну… почти. Я же женатый человек! И ты немножко развлечёшься.

Да, в столице сейчас с развлечениями туго, только выпивка и осталась. Указом Верховного все театры закрыты, хипподромы отданы в распоряжение армии, а уличных акробатов вообще отправили на фронт, предварительно почистив от пиктийских шпионов. Впрочем, и те и другие в результате оказались в составе того самого десанта.

— В таком виде пойдём? То есть поедем? — Еремей оглядел Медведика и задержал взгляд на исподних штанах, выглядывающих из-под длинного стёганого халата. — Красавчики!

— Нам что, жениться, что ли? Тем более раненых героев должны обслуживать со скидкой.

Финансовый вопрос заботил профессора меньше всего — за пребывание в пиктийском тылу денежное содержание насчитали в тройном размере, добавили премию за каждого уничтоженного дракона, приплюсовали наградные за командование десантом… Вексель Роденийского Народного банка внушал почтение итоговой суммой, а кошелёк с наличностью с трудом помещался в карман. Интересно, зачем наличные в госпитале?

— Одежду приличную найдёшь?

Вольдемар, довольный тем, что уговорил профессора на самоволку, махнул рукой старшему из охранников:

— Товарищ Густав, ваши бойцы не желают приятно провести время за наш счёт?

Дом на столичной окраине не производил впечатления злачного места. Двухэтажный особняк, в каких любят селиться негоцианты средней руки, вышедшие на покой и уставшие от городской суеты. Высокий забор с крепкими воротами, цветы вдоль посыпанных кирпичной крошкой дорожек, улыбчивые и предупредительные слуги в парадных ливреях, приветствующие гостей с лёгким легойским акцентом. Это настоящие легойцы или свои, но прикрывающиеся чужим подданством от призыва?

— Мы рады видеть вас на нашем скромном празднике! — у сбежавшего по ступенькам круглолицего толстяка уже пелейский говор с характерным проглатыванием окончаний. Уж в этом бывший профессор и заведующий кафедрой словесности разбирался хорошо. — Эй, лентяи, помогите поднять Его Превосходительство!

Ну точно, только пелейцы осмеливаются переиначивать роденийские звания на свой лад, не рискуя получить по зубам. Смешные люди из крохотной смешной страны… У них десятник именуется полублагородием, полусотник — благородием, а сотник — полным благородием. Дальше идут полугосподин, просто господин и надгосподин, а высшие чины зовут превосходительствами. Да-да, так и есть — полупревосходительство, превосходительство и сверхпревосходительство.

Видимо, на толстяка произвёл впечатление парадный мундир Баргузина. Новую форму только начали вводить в войсках, и даже в столице редко можно было увидеть человека, одетого подобным образом, а тут аж целая толпа… Густая золотая бахрома эполет, звёзды на них, аксельбант от плеча к пузу, дорогущее даже на вид сукно. Наград нет — с приказом Верховного ознакомили под роспись, но сами знаки грозятся вручить в торжественной обстановке после окончательного выздоровления.

В общем, выглядел Еремей преуспевающим купчиной, по какой-то неведомой причине решившим пойти на службу.

Вольдемар, отъевшийся за все голодные месяцы и немного наперёд, вернул румянец на физиономию и объём живота, так что смотрелся не менее представительно. Даже охрана, все четверо, принарядилась, только ручные огнеплюйки в открытых кобурах всё такие же потёртые. Хорошие охранники, каких и полагается иметь богатому человеку.

Густав одним лишь взглядом остановил бросившихся было на помощь лакеев, и молчаливые товарищи сами внесли кресло с профессором в дом.

— Пожалуйте сюда, Ваше Превосходительство! — пелеец сделал широкий жест. — Лучший столик в этом зале!

— В этом? — удивился Еремей. — Есть ещё и другие?

Толстяк доверительно понизил голос:

— Если Ваше Превосходительство желает уединиться, то имеются отдельные покои.

— К кагулам отдельные, — отмахнулся профессор. — Остаёмся здесь.

— Замечательный выбор, Ваше Превосходительство! Ведь именно сегодня в нашем заведении даёт представление знаменитая легойская танцовщица Иродиада Олоферн.

Имя заграничной дивы показалось Баргузину знакомым, но, покопавшись в памяти, он так ничего и не вспомнил.

— И чем же она знаменита?

— О! — пухлые губы пелейца влажно зачмокали. — Вы сами всё увидите!

Постепенно зала заполнялась народом. Странно было наблюдать, как появившиеся в пыльных и потёртых плащах дамы сбрасывают эти рубища на руки подбежавшим лакеям и предстают перед восхищённой публикой в блеске драгоценных камней и тихом шелесте тончайшего шёлка. Мужчины, все до единого в военной или полувоенной форме, расправляли плечи в присутствии сих прелестнейших созданий, и их глаза сияют ярче перстней на собственных пальцах.

— Суки, — прошипел Медведик, ни к кому конкретно не обращаясь. — У того ублюдка только запонки стоимостью в полк «Левиафанов», а за пуговицы целую дивизию вооружить можно.

— Расслабься, Вольдемар, — профессор раскланялся с поймавшим злой взгляд сотником интендантского ведомства. — Мы не на фронте.

— Ага, но такое ощущение, что в пиктийском тылу.

— Научись отдыхать. Понимаю, война слишком глубоко въелась в наши души, но всё же…

Еремей откинулся на спинку каталки. Честно сказать, его посетили те же самые мысли, и он предпочёл бы рассматривать здешнюю публику через прицел станковой огнеплюйки. Предпочёл бы, да… Но нужно хоть один вечер прожить без войны, иначе попросту сойдёшь с ума. Нужно заново привыкать к мирной жизни. Пусть ненадолго… но это необходимо.

Центральную часть залы занимала круглая сцена с торчащим из неё шестом из полированного металла. Приподнятая на столбиках дорожка соединяла сцену с чем-то, напоминающим театральный занавес. Там, скорее всего, дверь, откуда и будут появляться артисты. Ага, музыканты уже занимают места. Начинается?

Нет, устроители зрелища не торопились, давая посетителям время на утоление жажды и аппетита.

И надо сказать, меню вполне позволяло удовлетворить оба желания даже самому утончённому гурману. Профессор Баргузин себя к таковым не относил и потому заказал простые блюда роденийской кухни — суп из спинного плавника молодой меч-рыбы, седло барашка с гарниром из зелёного горошка, обжаренного с перепелиными крылышками, сыр с мёдом и орехами, а также бутылку вина с Таркейского полуострова урожая позапрошлого года. Не легойское, конечно, но именно сегодня творение виноделов Южной Родении подходит больше всего.

Только оно даёт лёгкую грусть вместо беспричинной весёлости и философскую задумчивость вместо бессмысленной лихости.

Цены, однако, кусались. Даже грызли кошелёк со всей страстью оголодавшего хищника — в мирное время за такие деньги можно было купить приличную квартиру с собственным выходом на улицу и комнатами для прислуги. Впрочем, стоит ли экономить сегодня, если завтра ещё поживёшь, а послезавтра уже под большим сомнением?

Вольдемар в выборе поскромничал — тоже заказал суп, но всего лишь с белугой, потом её же, но уже в жареном и копчёном виде, а на десерт ограничился варенной в меду северной кислицей. Вина брать не стал, доверительно сообщив напудренному лакею:

— Я воспитывался на мухоморовке, поэтому буду пить ракию. Вот им, — Медведик показал на охрану, — принеси чего-нибудь лёгкого, а на закуску… Густав, вы любите легойскую кухню?

Еремей фыркнул:

— Они ещё не оголодали до такой степени. Несите мясо! Воины едят мясо!

Публика встретила слова Баргузина понимающими улыбками. Ведь где же ещё, как не здесь, можно услышать воинственные речи сугубо мирных людей, даже издали не видевших пиктийские войска? Ведь не кем иным, как поднявшимся на военных поставках тыловиком, этот наряженный в парадный мундир человек быть не может.

— Вот суки, — Медведик отсалютовал бокалом в ответ на приветствие с соседнего столика. — Ерёма, они же нас за своих приняли, за таких же…

— Ублюдков, — продолжил фразу профессор. — Так давай сегодня ими и побудем. Эй, халдей, мать твою с кагулом видели, почему пятна на салфетках?

Тут оркестр заиграл нечто бодрое, и оправдания лакея утонули в визгах скрипок. На сцене появилась стайка танцовщиц, одетых ярко, но очень скудно.

— Откуда здесь знают канкан, дада шени? — удивлённо пробормотал Еремей, и от его неосторожного заклинания сами собой задёрнулись тяжёлые шторы на окнах, а на столах вспыхнули свечи, придавая полумраку особую прелесть. Иные прелести, весьма потасканные и бывшие в употреблении, в неярком свете тоже начали смотреться очень даже неплохо.

— Вот! — оживился Вольдемар. — Сейчас они нам кое-что покажут, а потом появится сама Иродиада!

Баргузину восторженный тон товарища не понравился, и он решил охладить его замечанием:

— А разве бывает так, что и не сама выходит, а только её часть? Задница, например.

Видимо, Медведик представил эту картину слишком ярко, так как поперхнулся ракией и закашлялся.

— Ну, ты сказал! Скоро сам увидишь!

Профессор пожал плечами и достал из кармана трубку:

— Подождём. Густав, отвези-ка меня в курительную комнату.

Привычка курить листья табака, ранее применявшиеся только для борьбы с вредителями виноградников, появилась в Родении совсем недавно и не была очень уж распространённой, но в каждом приличном доме ей отводили отдельную комнату. Где ещё можно укрыться от навязчивого женского общества, как не в клубах сизого дыма? Где ещё мужчины могут поговорить о самых увлекательных вещах — войне, деньгах и политике? Где есть возможность просто помолчать?

Вот Еремей и молчал, бездумно глядя в выходящее во внутренний дворик окно, а пальцы левой руки непроизвольно отбивали по подоконнику дробь, в которой знающий слушатель легко смог бы опознать «Марш Будённого». Увы, таковых здесь не было, да и быть не могло.

Вольдемар выбрал себе новомодную сигару из стоявшего тут же на столике ящичка. Снял с неё серебряную фольгу, потянул носом, вдыхая запах дальних стран.

— Ерёма, а правда, что их на женских бёдрах скручивают?

— Угу, — профессор выпустил кольцо дыма. — И чем ближе к… хм… ну ты понял… тем дороже стоит.

— Тьфу! — Медведик бросил сигару на пол и потянулся к великолепной коллекции трубок. — А вот…

— Тихо! — оборвал его Еремей и, насколько смог, привстал в каталке, рассматривая что-то за окном. — Густав, вези меня туда.

— А что там?

— Уж точно не Иродиада Олоферн.

Воздушный кулак отбросил напудренного лакея к кирпичной стене, и опыт подсказывал Вольдемару, что тот уже никогда не встанет. С переломанными ногами вообще трудно вставать, а если ещё и свёрнутая голова смотрит на собственные пятки… Второму повезло больше, и он остался жив. Или наоборот, совсем не повезло — невидимая удавка вздёрнула его вверх так, что лакированные башмаки с розовыми бантами вместо пряжек едва доставали до земли.

— Эй, там, вылезайте! — Медведик пошевелил ногой ближайшую мусорную корзину и отшатнулся, когда из-за неё с визгом выскочили два чумазых существа. — Густав, лови их!

Старший охранник сообразил даже раньше, чем услышал крик, — подхватил на руки и прижал к груди… мальчишек? Может, и девчонок, под слоем грязи сразу не разобрать.

— Дяденька, я больше не буду! Дяденька, отпусти! — в огромных ярко-синих глазах плескался ужас, а вспухающий рубец от лакейской плётки ещё больше подчёркивал его. — Это всё я придумал, а Лидка не виновата!

— Пацан, значит, — кивнул профессор. — Лидка тебе сестра?

— Не виновата она, — повторил мальчишка, размазывая слёзы кулаком, в котором крепко зажата отбивная со следами чьих-то зубов. — Отпустите её.

Только сейчас Баргузин разглядел разницу — у девчушки и волосы подлиннее, и помельче она, и потрёпанная ленточка в неумело заплетённой косичке имеется. Лет шесть, не больше. Двумя руками держит крупное, подгнившее с одного бока яблоко. И тот же ужас в точно таких же синих глазах.

Еремей вздрогнул под этим взглядом, и висящий в воздухе лакей безвольно свесил голову, высунув посиневший язык.

— Твою мать, Ерёма… при детях… — прошипел Медведик, забирая у Густава девочку. — Вы что здесь вообще делали?

— Возьми, — яблоко, такое огромное на маленькой ладони, повернулось целым боком к Вольдемару. — Не бей нас, дяденька. И хлеб забери. Мы больше не будем.

Кусок булки, перемазанный соусом. Мелкая дрожь руки, протягивающей драгоценность огромному сердитому дядьке в блистающей золотом одежде. Пусть возьмёт… Ведь мама когда-то говорила, что воровать нехорошо. Они с Севкой больше не будут! Возьми хлеб, дяденька…

— Отпустите её, — мальчишка попытался вырваться.

— Отдай им мясо, Севка, — строго произнесла сестра. — Нам папка другое купит. Потом.

Севка ещё раз дёрнулся и затих, чуть слышно прошептав:

— Папка купит… потом…

— Где ваш отец? — голос Вольдемара дрогнул.

— Он сотник пограничной стражи в Городнее. И мамка там.

— А вы?

— А мы к бабушке приехали, — пояснил мальчишка. — Только её ещё зимой драконы сожгли. Отпустите нас, дяденьки.

— Где живёте?

— Везде.

— Это как?

— Дом-то у бабушки тоже сгорел, — ответила Лидка сердитому, но такому бестолковому дядьке. — Папка придёт с войны и новый построит.

— Построит, — машинально повторил Вольдемар. — Обязательно построит.

Когда-нибудь дети вырастут и узнают, что из каждой тысячи пограничников, принявших первый пиктийский удар, выжил только один. Узнают… но пока пусть верят в будущее. В то будущее, где нет войны, где отец и мать, где новый дом…

— Ты нас отпустишь, да? — Лидка попыталась затолкать кусок булки Медведику за пазуху. — А Владке мы щавеля принесём, он вкусный. Правда-правда! Только за ним ходить далеко. Возьми хлебушек, дяденька, нас Владка ждёт.

Голос в голове прозвучал поздно вечером и начал сразу с вопроса:

— Сколько их там было?

— Штук сорок, а что?

— В штуках считаешь?

— Были бы люди, сказал бы — человек сорок.

— Там даже фундамент оплавился.

— Я знаю.

Голос сделал паузу — видимо, неведомый собеседник задумался, а потом продолжил:

— Не надоело убивать?

— Этих? Этих не надоело.

— Пора взрослеть.

— Да пошёл ты…

— Я пойду. И ты пойдёшь. Ко мне.

— Раздача слонов?

— Человека из тебя делать будем, идиот!

— А сейчас?

— Пока частично. Пока вижу слегка поумневшего Эрлиха Белоглазого. Заготовку человека.

— Не говори так красиво, Владыка!

— Не хами самому себе. Завтра.

— Да, я обещал.

— Жду.

— И что будем делать?

— Разгребать завалы и чистить авгиевы конюшни.

— Всё так плохо?

— Увидишь сам. Утром увидишь.

notes

Примечания

1

Стихи Матвея Барабаша, перевод с роденийского.

2

Роденийское исчисление времени соответствует принятому в нашем мире, поэтому термины приведены в привычном нам виде.

3

ДШК — Дырокол Шлюкса-Кульбарта. Станковая огнеплюйка большого калибра.

4

Турист — от пиктийскогоtour (башня). В имперской армии — фортификатор.

5

В роденийских легендах высказывается предположение о происхождении пиктийцев от винторогих парнокопытных падальщиков. Профессор Баргузин, как человек высокообразованный, твёрдо уверен, что так оно и есть на самом деле.

Table of Contents

Сергей Шкенёв КРАСНЫЙ ВЛАСТЕЛИН

ПРОЛОГ

ГЛАВА 1

ГЛАВА 2

ГЛАВА 3

ГЛАВА 4

ГЛАВА 5

ГЛАВА 6

ГЛАВА 7

ГЛАВА 8

ГЛАВА 9

ГЛАВА 10

ГЛАВА 11

ГЛАВА 12

ГЛАВА 13

ГЛАВА 14

ГЛАВА 15

ГЛАВА 16

ГЛАВА 17

ГЛАВА 18

ГЛАВА 19

ГЛАВА 20

ГЛАВА 21

ГЛАВА 22

ГЛАВА 23

Примечания

1

2

3

4

5